Темное королевство - Джаггер Коул

Я выключаю машину. Селеста напрягается.

— Мы приехали?

— Мы на месте.

— И где именно на месте?

— Это... здесь.

Я протягиваю руку, и она задыхается, когда я снимаю повязку с глаз. Ее глаза расширяются, когда она моргает.

— Адриан, где..., — она медленно качает головой, смотрит на меня, а затем поворачивается, чтобы посмотреть на открывающийся перед нами вид.

— Красиво, не правда ли? Я прихожу сюда, когда мне нужно очистить голову, или подумать, или просто убраться подальше от всего остального.

Ее глаза блестят, когда она любуется видом.

— Знаешь, о чем мне это напоминает?

Я киваю.

— Да. Именно поэтому я прихожу сюда.

Это напоминает мне об оверлоке в Аскоте, куда мы с ней ходили, чтобы убежать, скрыться от жизни. А позже, когда все стало более серьезным, мы стонали и трахали друг друга до потери сознания. Засиживались допоздна, доводя комендантский час до кровоточащего края, прежде чем Жан посылал одного из своих психопатов выследить ее.

Это было захватывающе. Это было грязно.

И это было лучшее время в моей жизни.

Если, конечно, не считать последний месяц.

Она усмехается, поворачиваясь ко мне.

— Итак, ты часто сюда приходишь?

Я киваю.

— А ты когда-нибудь... — Она сглатывает и снова смотрит в окно.

— Что?

— Ничего.

— Скажи мне.

Я тянусь к ней и беру ее за руку. Лицо Селесты становится мягким в темноте, ее глаза сверкают на меня.

— Ты когда-нибудь думал о нас, когда находился здесь наверху?

— Буквально каждый раз.

Я наблюдаю за тем, как раскраснелись ее щеки и как блестят ее глаза от моего признания.

— Я бы хотела, чтобы все было по-другому, — тихо говорит она.

— Мы не можем изменить прошлое.

— Мне бы очень хотелось, чтобы мы могли. Я бы хотела, чтобы тогда могла предвидеть всю эту чушь и не быть такой напуганной и слабой.

Моя челюсть сжалась.

— Ты не была слабой. Ты никогда не была слабой.

— Но я была, — мягко говорит она. — Я видела этих девушек, выстроившихся передо мной, которые, казалось, знали тебя так, как, как я думала, знала только я.

— Только ты действительно знала меня, — мрачно пробормотал я. — Ты единственная, кто когда-либо знал меня по-настоящему.

— Теперь я знаю, — задыхается она. — Я просто ненавижу себя за то, что не знала этого тогда.

Мы молча сидим в темноте в течение минуты, ее рука в моей.

— Ты не единственная, кто сожалеет об этом, ты знаешь. — Я качаю головой. — Я ненавидел себя четыре года за то, что не остался и не боролся за тебя. Я должен был, Селеста. Я должен был гнаться за тобой на край земли.

Ее губы недовольно кривятся.

— Жан убил бы тебя.

— Он мог бы попытаться. Но я не преследовал тебя не потому, что боялся его.

— Тогда что? Потому что ты злился на меня?

Я качаю головой.

— Нет, дело даже не в этом. Я боялся преследовать тебя и найти тебя, только чтобы обнаружить, что это не было ужасным трюком, в который я хотел верить, что Жан играет со мной. С нами. Я боялся, что найду тебя и увижу, что правда была именно такой, как говорил твой отец. Что ты и я были только в моей голове: сон.

Мои глаза сужаются, взгляд пронзает темноту за лобовым стеклом.

— И я решил провести следующие четыре года в полусуществовании, чем столкнуться с возможностью проснуться от сна, от которого я никогда не хотел просыпаться.

Я вздохнул.

— Селеста...

Я поворачиваюсь, но прежде чем я успеваю произнести еще одно слово, ее рот припадает к моему. Она подавляет рыдания, крепко обхватывает меня и безумно целует.

И вот так это случилось четыре года назад. Ей восемнадцать, мне двадцать, и мы снова на том месте в Аскоте, на переднем сиденье моего дерьмового пикапа Nissan.

Я стону, тянусь к ней — мои руки крепко сжимают бедра, когда я дергаю ее через ручку переключения передач к себе на колени. Ее бедра раздвигаются, и платье поднимается до бедер, когда она прижимается ко мне. Она стонет, и я целую ее в бреду, как будто мы действительно находимся во сне, который может закончиться в любой момент.

Только теперь я знаю, что это не так.

Это не сон. Просто реальность, которая была слишком хороша для меня, чтобы в нее поверить.

Пока я не нашел ее снова, ущипнул себя и понял, что мне вовсе не снится сон.

Наши руки двигаются лихорадочно, но решительно, разрывая одежду друг друга. Пуговица на моей рубашке отрывается, но мне плевать. Ее трусики рвутся в моих руках, и на это мне тоже наплевать.

У нас недостаточно места, и у нас нет гребаного терпения для прелюдии. Но опять же, вся наша совместная жизнь была прелюдией, даже четыре года разлуки.

И теперь это происходит само собой.

Ее руки судорожно рвут мою молнию, и мой возбужденный член свободно упирается в ее бедро. Селеста стонет и вздрагивает, когда я спускаю платье с ее плеч, обнажая грудь. Мои зубы кусают и сосут, мои руки царапают ее, хватают ее, оставляют синяки на ее коже.

Оставляя на ней свой след.

Ее собственные зубы находят мою шею, кусают, сосут и ставят на мне метку. И это именно то, чего я хочу.

Я хочу, чтобы эта женщина была помечена мной, чтобы каждый мужчина, который увидит ее, знал, что она принадлежит мне. И я хочу, чтобы она пометила меня по той же самой причине.

Она приподнимается, проникая между нами и заставляя меня застонать, когда ее маленькая рука обвивается вокруг моего твердого члена. Она хнычет, дразня свой клитор головкой, прежде чем я со стоном беру ее за бедра и насаживаю на себя.

Я толкаюсь вверх как раз в тот момент, когда она опускается вниз. Ее рот открывается, челюсть отвисает, глаза расширяются в экстазе, когда каждый гребаный твердый дюйм меня погружается до упора в ее влажную киску.

— Блять, — стонет она.

А потом мы кончаем.

Это дико, и все же в этом есть чувственность, которой мы оба тщательно избегали в последний месяц. Как будто позволить этому цвету смешаться с тем, что мы имели последний месяц, было бы слишком. Слишком подавляющим.

Это увело бы нас слишком далеко от этой игры, в которую мы играли, притворяясь, что мы все еще в этом вынужденном соглашении.

На этот раз речь не идет ни о договоренности, ни о правилах, ни о какой-либо мести.

Это просто она и я.

Она