Идеальный отец - Alexis Hall

– Скажи этой девчонке, – произнесла мама, когда мы с Оливером ввалились на кухню, чтобы представлять родителей, – что она худший помощник повара, какой у меня когда-либо был. Нет, стоп – какой у кого-либо когда-либо был.

– Джас, – сказал я с максимально возможным бесстрастием, – ты худший помощник пов…

– Скажи этой старушке, – перебила Джас, обращаясь скорее к маме, чем ко мне, – что она готовит по-скотски.

– Язык! – сказал Оливер примерно в тот же момент, что и я:

– Мне кажется, она уже в курсе.

– По-скотски! – Мама произнесла это куда более оскорбленно, чем имела на это право, учитывая, что скотство ее стряпни было задокументировано с исчерпывающей подробностью. – По-твоему, это выглядит по-скотски?

Она указала на разгром из овощных обрезков, покрывавших все рабочие поверхности. В отличие от Оливера, я не был знатоком британского законодательства, но чувствовал, что с точки зрения доказательной базы позиция мамы в деле о клевете довольно шаткая.

– Это ревень? – спросил я.

– У Джуди в саду его было завались, – объяснила мама, – а он ничем не отличается от сельдерея.

– А грейпфрут?

– Очень полезно. Много витамина С.

– А репа?

Мама пожала плечами по-галльски – что было по-своему столь же красноречиво, как любой жест Джас. – Ну, Оливер же веган. Нужно же чем-то наполнить объем.

– Я не буду есть карри из ревеня, грейпфрута и репы, – сообщила мне Джас. И, честно говоря, я ее понимал.

Оливер, однако, понимал ее несколько меньше.

– Джасмин, мы гости в доме Одиль.

– Ну и что, это не значит, что она может нас отравить нахрен.

Я предпринял обреченную попытку сыграть миротворца.

– Если это поможет – она меня пока не угробила, а теперь, когда перестала пихать мясо во все подряд, нам даже сальмонелла не грозит.

– Люк. – Мама окинула меня взглядом, в котором было куда больше показного недовольства, чем настоящего. – Не говори о своей матери так, будто ее нет в комнате.

– Ты сама говоришь о моей матери так, будто ее нет в комнате, – заметил я. – А ты и есть моя мать.

Мама скрестила руки на груди и приняла надменный вид, размазав при этом корицу по рукавам.

– Мать может говорить о себе как ей угодно. Это ее право как затворницы, чудачки и пожилой француженки.

Из всех прилагательных, которые мама только что к себе применила, я счел справедливыми от силы половину. – Ты делаешь это нарочно, да?

С очередным воплем – на этот раз «Почему вы все такие чертовы психи?!» – Джас вылетела с кухни с видом человека, которому решительно невозможно представить себе кого-то в более ужасном положении, чем она сама прямо сейчас.

– Знаешь, – сказала мама, когда последняя собака скрылась в коридоре вслед за Джас, – она мне, пожалуй, нравится.

Невзирая на это, Оливер все равно счел нужным сказать:

– Прости, что она так нагрубила.

Мама махнула рукой.

– Я не дура, Оливер. Понимаю, что ситуация глупейшая, и что особое карри – это на любителя.

– Это не «на любителя», мама, – поправил я. – Оно зачастую буквально несъедобно.

Маму это ничуть не впечатлило.

– Не сомневаюсь, с таким-то отношением.

– Как бы то ни было, – Оливер с присущей ему настойчивостью вернулся к своей мысли, – она отреагировала неподобающе. Я пойду попрошу ее извиниться.

Больше всего на свете я хотел сказать: «Не надо», – но духу не хватило.

Поэтому я был несказанно рад, когда мама сказала:

– Не надо.

– Она была очень груба, – напомнил нам всем Оливер.

Мама снова пожала плечами.

– Я тоже. Ты занимаешься сексом с моим сыном…

– Мама, можно было сформулировать как-нибудь иначе.

– …уже очень долго. Неужели ты до сих пор не понял, что мы довольно грубая семья?

– Я – нет, – запротестовал я. – Я чертовски вежлив в обществе других людей.

Оливер посмотрел на меня.

– На работе, – поправил я.

Оливер продолжал смотреть.

– На некоторых участках работы.

Взгляд не отступал и, кажется, даже усилился.

– Иногда, – произнес я очень твердо, – мне приходится идти и быть вежливым с богатыми мудаками, которых нужно раскрутить на деньги для нас, и в процессе этой конкретной профессиональной задачи я, по собственной оценке, являю собой образец вежливости.

– Оставим в стороне вопрос о вежливости или невежливости О’Доннеллов, – ответил Оливер, отказываясь отвлекаться от темы. – Джасмин должна научиться контролировать эмоции, и не научится, если мы будем игнорировать подобное поведение.

Я попробовал один прием. В каком-то смысле отчаянный, но казавшийся уместным в рамках оливеровской модели воспитания.

– Хорошо, но взгляни с другой стороны: мама для Джас – что-то вроде приемной бабушки, а бабушки, которые позволяют внукам практически все, – это освященная веками традиция.

– В некоторых семьях, возможно. – В голосе Оливера послышалась нотка, которая мне не очень понравилась. Пожалуй, я бы даже сказал – совсем не понравилась. Совершенно. – Но мои бабушка с дедушкой никогда не…

Как единственный человек в комнате, успешно занимавшийся воспитанием дольше восьми минут подряд, мама вмешалась с раздражающей легкостью.

– Раз уж Джас ушла, – она пустила в ход хитрую и насквозь расчетливую улыбку, – мне нужен помощник на кухне.

Та часть Оливера, которая считала, что люди возраста Джас должны уважать людей возраста Одиль, внезапно столкнулась с той частью Оливера, которая считала, что люди его возраста должны уважать людей возраста Одиль. Победила лучшая из этих двух весьма схожих частей.

– Конечно, Одиль, – сказал он.

А затем, закатав рукава и взявшись за кухонный нож, добавил настолько мягко, насколько был способен:

– Ты совершенно уверена насчет ревеня?

Одна из многочисленных сверхспособностей мамы состояла в том, чтобы никогда ни в чем не быть уверенной – и при этом быть абсолютно уверенной во всем.

– Это традиционно.

– Я правда так не думаю, – сказал я опрометчиво.

– Ну конечно, традиционно. Именно поэтому кокни, когда хотят карри, говорят: «Пошли за ревенем».

Говорят, в конце концов женишься на своих родителях, но я, кажется, вместо этого пошел с ними работать – потому что именно такие разговоры я вел каждый день в офисе.

– Я думаю, они говорят «за рубином».

Мама посмотрела на меня