Грецкий орешек - Ната Вади

вижу же твоё отношение. Но всё это слишком для неё. Нужно время. Ей прописали жёсткие антидепрессанты, на контакт с психотерапевтом дочь пока не идёт. Спать одна боится, потому что думает, что в любой момент придёт этот... урод и заберёт её. Жена с ней в палате ночует, я тоже там в кресле.

Слушаю и чувствую, как отчаяние заполняет меня. Он говорит, что она боится. Она не спит. Она не хочет говорить. И я никак не могу помочь ей, потому что она сама не пускает меня.

— Я ей не чужой человек, тоже могу быть рядом, давать ощущение безопасности. Она моя...

— Невеста, знаю... — снова вздыхает мужчина, глядя в окно. — Нда, был у нас уже... женишок, — на последнем слове его голос ломается, и Иволгин вообще отворачивается.

Во мне закипает резкое чувство несправедливости, глухой обиды. Сравнивает меня с ним? Серьёзно? Сжимаю руль так, что костяшки белеют. Не желаю слышать это. Я не хочу, чтобы меня сравнивали с этим чудовищем.

— Сынок, — спохватывается мужчина, — я не имел в виду ничего такого, к слову пришлось, не подумал.

Молчу. Барабаню пальцами по рулю.

— Поезжай домой, Мирослав. Передохни, возвращайся к работе. Это тебя переключит хотя бы немного. — Он говорит это с такой отеческой заботой, что мне становится ещё больнее. — Знаю, что ты хочешь сейчас со мной поспорить, но поверь, так будет лучше в первую очередь для вас обоих. Она сама с тобой выйдет на связь. Дай ей прийти в себя немного.

— Я не...

— Давай так, — перебивает меня Иволгин. — Дай ей пять дней, начиная с сегодняшнего. Завтра мы поедем домой...

— К Лансковым? — перебиваю я.

Да, они предлагали, потому что места побольше, чем у Наташки в квартире, плюс Юлька сможет помогать. К слову сказать, тот факт, что моя девочка до похищения жила со мной, даже не учитывался. Квартиру будущего зятя никто не рассматривал...

Будущего ли...

— Нет, кхм... — снова прочищает горло. — Дома большие не в фаворе у дочери, как понимаешь.

Чёрт, черт, черт...

— Да и три человека в двушке — более чем. Эх, мысль потерял, о чём это я. — Иволгин потирает лоб. — Через пять дней я лично приведу тебя к ней, если дочь будет продолжать отдаляться. Наверное, звучу как хреновый отец сейчас, но тебя мне... в смысле твои чувства я понимаю.

Он хотел сказать, что ему меня жаль. Я читаю это в его взгляде. И от этого становится ещё хуже.

— Спасибо, — тупо произношу, не глядя на мужчину на пассажирском сиденье, стремясь закончить этот разговор.

Наверное, лучше так, чем никак.

Ощущение зарождающегося биполярного расстройства не покидает меня. То я благодарю всевышнего за то, что птичка просто жива, её нашли, всё позади. Похуй, что я медленно, но верно остаюсь за бортом. Главное ведь не это. Но с другой стороны... я же люблю её, мы в более чем серьёзных отношениях, я здесь, рядом, могу защитить, обезопасить, увезти хоть на край света, если она захочет сбежать от всего этого подальше. Ничего же между нами не поменялось — это просто невозможно. За что она так со мной? Осознаю прекрасно, что здесь включается моё эгоистичное «я», но ничего не могу с этим поделать.

Нам потребовалось буквально десять лет, чтобы быть наконец вместе. И всего три дня, чтобы это «вместе» медленно, но верно катилось в пропасть.

Глава 52

Наташа

Чертовы журналисты. Они облепили здание больницы, когда мы с родителями уезжали домой. Что-то выкрикивали, бежали за нами, пытались заглянуть в окна машины. Отец сказал, что это даже с учётом того, что Мир нанял людей, которые их по факту оцепили, чтобы мы спокойно вышли. А также доехали домой. Я сидела на заднем сиденье, сжимала мамину руку и смотрела в пол, пока мимо мелькали лица с камерами и микрофонами.

Теперь они дежурят и у дома. Мне раньше не откликалось, когда люди называли журналистику гнусной профессией. Мол, ребят, это как бы просто их работа. Но когда тебя караулят у дома, обрывают телефоны всех близких, зовут на передачи и пишут мерзкие посты, начинаешь думать, что это бизнес, построенный на чужом горе. Смотрю в окно и вижу их — стоят у подъезда со стаканчиками кофе, ждут, когда кто-то выйдет и что-нибудь скажет. Как стервятники.

Комментарии под постами, которые они выкладывают, — отдельный вид садизма, я считаю. Люди в принципе — сплошное разочарование. Понятно, что не все. Но куча пишущих: мол, Ирина сама виновата, и короночка «это ж как надо было довести мужика...»

Твари.

Знаете, что пишут про меня?«Посидела девка на кетозе три денечка, схуднула зато, это полезно» или «Можно ли считать похищением, когда тебя окружают мягкие диваны, бильярд и санузел в наличии?» или «Да она там на чиле на расслабоне была...».

Я читаю этот мрак и чувствую, как внутри поднимается тошнота. Люди не знают ровным счетом ничего. Они не знают, что я не спала три дня, прислушиваясь к каждому шороху. Что я боялась закрыть глаза, потому что думала: он вернётся. Что я считала минуты до того, как умру от обезвоживания. Но для них это просто очередная история.

Хайп.

Невольно начинаешь чувствовать какую-то вину перед остальными людьми, которые попадали в подобные ситуации и не выжили, например. Я бесконечно теперь читаю о других случаях и понимаю, что мне повезло. Меня нашли. А кого-то нет. И эта мысль тоже грызёт меня изнутри.

Во мне столько вины, что я не знаю, куда её девать и как с этим бороться. Я не в порядке и тоже понятия не имею, что с этим делать. Должна радоваться, счастлива быть, что всё разрешилось хорошо, но не получается. И из-за этого тоже чувствую вину, будто обесценивая сам факт своего спасения. В общем, целый список можно составить. Это мне, кстати, психолог и посоветовал — кажется, позавчера. И, по-моему, только усугубил ситуацию. Он сказал: «Напишите список того, за что вы чувствуете вину». Я написала. И стало только хуже. Потому что он оказался бесконечным.

Из-за меня все близкие три дня не спали и буквально поседели. Родители вынуждены бросить все дела и оставаться тут со мной. Маме приходится, как с маленькой, спать со мной на одной кровати. Близкие и друзья отбиваются от журналистов. Естественно, такое событие не сразу уляжется и забудется.

Юлька и Илья столкнулись с моим отчуждением. Да и другие тоже. Мир... наверняка места себе не находит, ведь я веду себя как свинья.