Грецкий орешек - Ната Вади

Не выхожу толком на связь, «кормлю завтраками», причиняю боль. А он всё это терпит. Ещё у меня больше нет кольца, которое по факту является семейной реликвией Гориных. Не знаю, куда его дел Адовский, но факт остаётся фактом. Это разрывает меня изнутри.

А ещё я ощущаю огромный пласт вины за то, что меня спасли, а Ирину нет. Её похоронили вчера. Конечно, я не имела права присутствовать на её похоронах. Смотрела на её фото в соцсетях и прокручивала мысль о том, что могла бы сделать больше для этой девушки.

Чтодолжна была сделать больше.

Страшно. Ужасно страшно. И все эти три дня было так. Когда не знаешь, вернётся Адовский или нет, когда пугаешься любого шороха, когда теряешь надежду, что тебя вообще найдут живой, ибо человек — такое существо... ему нужна пища, чтобы поддерживать жизнедеятельность. Я считала дни. Я прислушивалась к шагам за дверью.

В общем, это мало было похоже на... курорт, несмотря на то, что именно так пишут многие. Как раз страх, кстати, ещё одно чувство, которое меня подавляет прямо сейчас. Страшно, что убийца и похититель разгуливает на свободе, хоть и наверняка прячется. Страшно давать показания, выходить на улицу, жить в этой квартире, просто закрывать глаза, чтобы заснуть. Просыпаюсь теперь от каждого звука, от скрипа двери, шума машин за окном.

Из каждого утюга кричат, что это ПТСР, со временем всё наладится. Но как... как можно наладить то, что сломано изнутри?

— Зайка, как насчёт фаршированных перчиков сегодня? — это мама заходит в комнату и находит меня в привычном состоянии — лежа в кровати. Мы в квартире уже три дня, и я взаимодействую только с родителями, следователем и психологом. Вот весь мой скудный круг общения.

Да, потому что я ужасная подруга, девушка, которая враз исключила близких из своей жизни. Смотрю на маму и вижу, как сильно она постарела за эти дни. Под глазами тени, в волосах новая седина. Она улыбается, но это выглядит болезненно.

И ещё я ужасная дочь, потому что никакие перчики, несмотря на былую к ним любовь, не хочу. Но знаю, что расстрою маму, если буду отказываться от еды, поэтому делаю заинтересованное лицо и активно киваю.

— Да, давай, мам...

Она снова улыбается и уходит, а я остаюсь лежать и смотреть в потолок. Мысли путаются, я не могу сосредоточиться. В голове — каша из страха, вины и пустоты.

А ещё я написала Миру буквально час назад. Он ответил в секунду, как будто только сидел и ждал, что я напишу или позвоню. Набирала сообщение, стирала его, набирала снова. Отправила наконец. Соизволила, так сказать.

Я: Привет, Мир. Заедешь завтра?

Мир: Птичка, привее-е-ет) Конечно. Как ты?

Не знаю. Никак.

Я: прихожу в себя, хочу тебя увидеть.

Мир: я так соскучился, очень тебя люблю.

Мир: давай сейчас увидимся, я на низком старте))

Я: пожалуйста, завтра.

Мир: окей, можем просто созвониться сегодня?

Я: Мир, прошу, давай всё завтра.

Мир: хорошо, я люблю тебя, ты знаешь?

Я: знаю.

Мы договариваемся о времени и на этом всё. Теперь Мир прождёт ещё целый день, только потому что я не могу найти в себе силы увидеться с ним сегодня. Откладываю неизбежное. Трусиха.

Ему не понравится исход этой встречи. И это тоже проблема, которая находит удобное местечко у меня в голове.

Глава 53

Наташа

Мир стискивает меня с такой силой, что я чувствую лёгкую боль. В этом случае это даже хорошо, боль отрезвляет. Потому что сначала я даже подрываюсь во взаимной радости, желании прикоснуться, обнять, прижаться.

Мда.

А у кого-то уже не будет никогда возможности влюбиться в правильного человека, быть счастливой. У кого-то просто взяли и отняли эту возможность. Я же по факту живу свою жизнь, ем мамину еду, дышу воздухом, мою голову, обнимаю Мирослава...

Который, кстати, выглядит хреново. Очень. Весь осунувшийся, уставший, с залегшими тенями под глазами. Он выглядит так, будто не спал несколько дней. Или недель.

И я в курсе, что это всё из-за меня.

Уже привычное чувство вины снова разрастается в груди. Да, повторюсь, что он из-за меня такой. Ведь я, эгоистка, ещё до похищения немного от него отстранилась, а после того, как меня нашли, игнорила почти неделю...

А ещё испытываю вину за то, что больше не хочу отвечать на объятия. Совершенно. Родители тактично ушли погулять, оставив нас одних в квартире, и мне вот так вот некомфортно. Каждое его прикосновение отдаётся во мне болью. Я знаю, что должна хотеть этого, должна чувствовать тепло, возвращать ему его объятия.

Но не выходит.

Хорошо, что Горин не пытается меня поцеловать, ибо я точно не выдержу. Либо просто расплачусь, либо слёзы будут сопровождаться истерикой. Не хочу этого.

— Птичка, ты как? — Мирослав отстраняется, всматривается в моё лицо и заправляет выбившуюся прядь волос за уши. Его пальцы приятно теплые. — Знаю, что это глупый вопрос, но...

— Нор-нормально, — безбожно вру я и пожимаю плечами. Смотрю в пол, отчего-то опасаясь встретиться с ним глазами.

Мужчина хмурится. Он не верит. Конечно, не верит, он же не идиот. Как можно думать, что все в порядке?!

— Птичка...

— Мирослав, пожалуйста... мне... мне сложно рассказывать всё это снова от и до. Давай ты просто будешь задавать более конкретные вопросы, а я отвечу.

В его глазах что-то мелькает — кажется, тотальное непонимание. Он открывает рот, потом мотает головой, сглатывает.

Неуместно вспоминаю, что последний раз мы тоже были в этой комнате недели две с половиной назад и занимались сексом. Я в очередной раз перетаскивала от себя в его квартиру какие-то вещи, и сборы закончились достаточно пикантно.

Как будто воспоминания из прошлой жизни, честное слово.

— Я же не прошу у тебя пересказ, Наташ, — глухо говорит он. — Всё от и до знаю от твоего отца. Я буду счастлив, если ты сама захочешь чем-то поделиться, обсудить. Но это же не первостепенное...

— Зачем тогда ты пришёл? — выдаю непонимающе.

Горин резко теряется. Он таращится на меня своими тёмными глазами, как-то судорожно вздыхает и делает шаг назад. Я вижу, как он сжимает кулаки, пытаясь успокоиться.

— Что значит «зачем»? Я искал тебя, места себе не находил, думал, что свихнусь. Чуть, блять, не похоронил тебя заочно, — начинает мерить мою спальню резкими и отрывистыми шагами. — Терпеливо ждал, когда ты захочешь увидеться. Но, прости, я не понимаю, за что ты так... почему... Я... я разве не самый близкий для тебя человек? Мы