Нежеланная невеста. Попала в тело толстушки - Анна Кривенко

Начала петь.

Мой голос вначале подрагивал, но постепенно стал крепче, мягче, разлившись вокруг кристально чистой, звонкой рекой…

Алексей закрыл глаза. Слушал, не шевелясь, как будто боялся спугнуть что-то святое.

Когда я закончила, он долго молчал. Потом открыл глаза — и я увидела в них слёзы.

— Твой ангельский голос… это действительно чудо, — сказал он тихо, как молитву. — Ты будешь петь, любимая! Я обещаю тебе. Весь мир услышит тебя. Услышит твоё иномирное послание.

В тот миг я почувствовала, что люблю его ещё сильнее, до боли, до одури, до дрожи в руках. Потянулась к нему, наши губы встретились в поцелуе — нежном и долгом, как дыхание весны.

— Да… я буду петь. Обещаю, Алёшенька… — прошептала как клятву. — Впереди для этого вся жизнь…

* * *

Двое неспешно гуляли по саду. Летний вечер был удивительно тихим, воздух пах пыльцой и свежескошенной травой. Князь Яромир шел рядом с Серафимой, изредка поглядывая на неё и любуюсь изменившимся обликом.

— Чем ты нынче занята, племянница? — спросил он, нарочито лёгким тоном.

— Да так… — пожала она плечами. — Начала изучать законы. Стало интересно.

Яромир тяжело выдохнул.

— Но ты печальна, моя дорогая, — сказал он после короткой паузы.

Он остановился, развернулся к ней лицом. На мгновение поколебался, потом заговорил:

— Может… ты позволишь мне устроить твой брак?

Серафима вскинула на него взгляд. В этом взгляде была сталь. Яромир невольно восхитился. Княжеская порода! Упертая, гордая… родня, как ни крути. Но уже в следующую секунду обречённо выдохнул и пробормотал:

— Ладно. Я не настаиваю…

Он всё понимал. Всё знал.

Серафима всё ещё до боли, отчаянно любила своего конюха.

Он так надеялся, что это наваждение пройдёт. Что время расставит всё по местам. Что её упрямое сердце наконец остынет. Но Серафима оказалась упрямой, как баран.

Прошло уже два года с тех пор, как он узнал об этой связи. И целых два года Серафима жила с этой своей печалью. Ударилась в учёбу, похудела, и в итоге стала едва ли не первой красавицей при дворе — сочная, притягательная, уже не полная, но всё ещё мягкая и живая. От её красоты молодые аристократы глаз не могли оторвать. Но замуж она идти отказывалась. Упрямо, хмуро, без лишних слов.

А эта боль в её глазах… эта глубокая тоска заставляла Яромира испытывать мучительное чувство вины. Он не хотел, но чувствовал себя виноватым.

Наконец, не выдержав, он сказал:

— Серафима, посмотри на меня.

Она подняла глаза. В её взгляде была тоска — глубокая, как море.

— Ну вот… как ты себе представляешь жизнь с конюхом? — тихо спросил он. — Он ведь неграмотный, поди… ни манер, ни образования…

— Он очень умный! — резко возразила она, вспыхнув. — Всё бы выучил, всё бы сумел. И читать он умеет — самоучка. Такой ум поискать — не найдёшь!

Яромир недовольно поджал губы. Да, он и сам уже знал, что Николай оказался… примечательным.

Князь нашел его полтора года назад и после долгого разговора отправил его служить в армию — не в наказание, а как испытание.

И Николай не подвёл.

За полтора года он дослужился до лейтенанта, лично обезвредил банду из семи головорезов, стал чемпионом в тяжёлой атлетике и модернизировал оружейную мастерскую так, что сам генерал Попов — его начальник — остался в восторге.

Парню пророчили великое будущее и отличную карьеру в военном искусстве.

И вот теперь… что ему, князю, делать?

Обнадёживать эту упрямую девчонку?

А если у Николая не получится?

Эх…

Он посмотрел на Серафиму. Та стояла у цветущего куста роз, с прямой спиной, с блестящими глазами, в которых сверкали слёзы и упорство.

Она всё равно не сдастся, — подумал он с усталой нежностью.

Или будет счастлива, или просто сгорит в пламени своей тоски…

— Ладно, — произнес он устало. — Три года я не буду устраивать твою личную жизнь, Серафимушка, а там уже как Бог даст…

* * *

В малом зале княжеского дворца звучала музыка. В танце скользили разодетые пары, разносились ароматы вина и духов, журчали весёлые разговоры. Небольшой приём, устроенный князем Яромиром, был как всегда пышным и безликим — светское общество блистало, но Серафима не блистала вместе с ним.

Как всегда, она ни с кем не танцевала.

Сидела в глубине зала, в тени шёлковых портьер, с бокалом сока в одной руке и книгой в другой.

— И зачем дядя позвал меня сюда? — с раздражением подумала она, не отрывая взгляда от страницы. — Он ведь знает, как я ненавижу такие мероприятия…

К ней подходили молодые люди с приглашениями на танец — один, другой, третий — но Серафима не церемонилась и отказывала. Сперва вежливо, потом всё более сухо. Она давно перестала обращать внимание на взгляды, косые или восхищённые. Ей было всё равно.

Дружила и общалась она только с дорогими сердцу Алексеем и Ирочкой, обожала их близнецов — Максимку и Андрюшу. Совсем скоро у подруги должен был родиться ещё один ребёнок, и Серафима уже предвкушала, как будет нянчить кроху, прячась от ненавистных балов.

Она перевернула страницу, сделала глоток сока…

И вдруг рядом снова раздался мужской голос:

— Разрешите пригласить вас на танец, прекрасная госпожа?

Серафима раздражённо вздохнула, подняла голову, уже готовая снова грубовато отказать… и замерла. Рот приоткрылся, книга выскользнула из пальцев.

Перед ней стоял высокий мужчина. Широченные плечи, крепкая фигура, выправка военного, на мундире нашивки капитана — всего этого она даже не заметила.

Смотрела прямо в лицо.

Знакомые черты, при виде которых всё внутри болезненно сжалось, были прекрасны. Отросшие светлые волосы были аккуратно собраны в низкий хвост. Живые, ясные голубые глаза смотрели на нее с небывалой нежностью.

— Коленька?.. — прошептала она.

И… потеряла сознание.

Очнулась она сразу же, потому что сильные руки успели её подхватить.

— Что с вами, госпожа? — голос Николая был наполнен ужасом.

А она схватила его, прижалась к нему и начала плакать.

Серафиму прорвало. Она много лет носила в себе боль, копила её и ничего не могла с ней поделать. А сейчас — она рванула наружу, подобно лавине.

На них косились, раздались недовольные шёпотки, но вдруг неподалёку появился князь Яромир. Он всё понял, как только увидел эту сцену. Внутри него боролось множество чувств, и одно всё-таки победило.

— Помогите им выйти и побыть наедине, — сурово бросил он слуге и отвернулся.

Сердце его разрывалось на части. Он понял, что… любовь победила. И Николай