Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся... - Анна Кривенко

— Осторожней, — прошипел он, сжав кулаки. — Вы обвиняете дознавателей в подлоге?

Я взглянула прямо в его глаза.

— Нет. Я говорю, что кто-то очень постарался, чтобы меня обвинили. Это не одно и то же.

Громов на секунду замер. Он явно не ожидал от меня такой чёткости изложения мыслей. Тут все женщины глупые или большинство притворяются?

Дознаватель рывком поднялся из-за стола и прошёлся по комнате, шумно дыша.

— Вам не поможет ваша решимость, — бросил он через плечо наконец. — Здесь вам не салон и не приёмная. Здесь не приют с сиротами, где вы хозяйка положения. Здесь я решаю, как всё будет!

— Зато здесь всё еще имеет значение правда! — парировала я. — Даже если эту правду пытаются заглушить.

Он резко обернулся.

— Наверное, вы так спокойны, потому что уверены в чьей-то помощи? — мужчина прищурился.

Я чуть улыбнулась. Да, несмотря на усталость, несмотря на страх — я улыбнулась.

— Возможно. А еще потому, что за мной правда. А у правды есть такое свойство — всплывать на поверхность. Рано или поздно это произойдет…

Он уставился на меня и смотрел довольно долго. И, к моему удивлению, в этом взгляде промелькнуло… уважение?

Дознаватель наконец выдохнул, вернулся за стол и вновь открыл папку.

— Я видел много женщин на допросах, Варвара Васильевна, — сказал он глухо. — Кто-то кричит. Кто-то падает в обморок. Кто-то торгуется. А вы… вы непоколебимы, как святая и праведная…

Я ничего не ответила.

Он поднял глаза.

— Хорошо. Пока вы отказываетесь говорить — мы не можем продвинуться дальше. Но знайте: я не враг вам. Просто хочу знать, что произошло на самом деле. И если вы не убийца, как уверяете… тогда помогите мне это доказать.

Молчание затянулось, а потом я выдохнула:

— Дайте мне лист и перо. Я напишу всё, что знаю, об обстоятельствах гибели моей сестры. Есть еще некоторые подозрения, которые я тоже изложу…

Громов кивнул.

Я склонила голову и снова уставилась на стол.

Но внутри себя ощутила удивительную уверенность. Правда действительно на моей стороне. И она восторжествует! Я чувствую это…

* * *

Я не знала, сколько времени прошло. Может, час, может, два. Тщательно записывала всё, что могла вспомнить о жизни Натальи, о последнем дне, когда её убили, и так далее.

Тяжело давалась работа пером. Всё-таки я к этому не так привыкла, как местные жители. Пальцы затекли, плечи ныли, но я боялась упустить хоть одну деталь. Да, я, конечно же, упомянула Елизавету и всё, что я знала о её манипуляциях с дурманами.

Громов сидел напротив и мрачно листал какую-то книгу. Временами он вставал, ходил по комнате, что-то чертил в своих бумагах, скрипел пером — и молчал.

Вдруг дверь распахнулась с такой силой, что ударилась об стену. Я вздрогнула. В комнату буквально влетел Григорий. Лицо бледное, как мел. Глаза распахнуты. Дыхание тяжёлое, будто он пробежал полгорода.

— Немедленно оставьте её в покое! — закричал он, впившись яростным взглядом в дознавателя. — Кто разрешил допрашивать эту женщину?

Громов медленно поднялся со стула и прищурился.

— Кто вы такой и какого чёрта здесь делаете? — процедил он, переходя на жёсткий, грубый тон. — Это следственная комната. Посторонним сюда вход воспрещён!

Но Григорий не впечатлился. Он сунул руку в камзол, достал из кармана что-то округлое и блестящее — и ткнул дознавателю буквально под нос.

— Надеюсь, вам известна эта печать? — его голос стал ледяным.

Громов побледнел. Реально побледнел. Я видела, как у него дёрнулся нерв на щеке, а пальцы судорожно сжались в кулаки.

— Это знак Совета при князе, — прошептал он. — Но… это ничего не меняет. Выметайтесь отсюда.

Правда, уверенности в голосе дознавателя явно поубавилось.

— И не подумаю, — отрезал Григорий. — Варвара Васильевна под личным наблюдением Совета. С этого момента любые действия против неё — это не просто ошибка, это преступление. И поверьте, Громов, я добьюсь, чтобы вас за это преступление хорошо наказали!

Дознаватель открыл рот, потом снова его закрыл.

Я не могла сдвинуться с места. Григорий напоминал скалу. Твёрдую и непоколебимую. В нём было что-то и от грозы, и от света. Какой-то невозможный сплав гнева и достоинства, силы и решимости, угрозы и надёжности.

— И ещё, — добавил он, — переведите Варвару Васильевну на первый этаж. Немедленно. В нормальные условия. Она не преступница. И если кто-то посмеет так думать прежде суда — ему придётся иметь дело со мной.

Меня буквально накрыло волной. Нет, не облегчения даже — а чего-то большего. Ощущение, которое я испытала, было таким восхитительным, что я даже задрожала, переживая его. Меня защищают. По-настоящему. Не по долгу, не по привычке не потому, что так надо. Потому что я важна.

Заметила, что дрожат руки.

Громов едва сдерживал себя, но ему пришлось согласно кивнуть. Он поспешно вышел из допросной.

Григорий сделал несколько шагов ко мне. Я подняла на него взгляд и едва слышно прошептала:

— Почему вы это делаете?

Он чуть улыбнулся, и в лице его засияло солнце.

— А разве вы не знаете?

Я знала. Теперь точно знала. Он любит меня!

Сердце совершило кульбит в груди…

Глава 62 Покровитель преступницы

Желающие прочесть альтернативный финал (где героиня остается с Александром) могут сразу начать читать последнюю главу романа под названием ЭКСТРА. Оригинальная задумка автора читается отсюда и до слова КОНЕЦ

________________

Меня перевели.

Не сказать, чтобы в роскошь, но, по крайней мере, я больше не чувствовала, как холод поднимается от каменного пола и вползает в позвоночник. Новое помещение находилось не в подвале, как основная темница, а на первом этаже. Комната всё равно запиралась — ключ щёлкал с той же сухой бесстрастностью, на окне стояли решётки, — но это всё-таки была комната. С настоящей кроватью. С матрасом. С одеялом. На окне — занавески в мелкий, потускневший от времени цветочек.

— Темница-люкс, — пробормотала я и невесело уставилась в потолок.

Даже потолок здесь был другим — деревянные балки, немного почерневшие от времени, но с узорами, будто кто-то когда-то вырезал их с любовью. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь окажусь в заточении и буду разглядывать потолок. Я, человек деятельный, привыкший к работе, к постоянному движению, к детям, к тревогам, к заботам, — теперь лежала вот так, без дела.

Бездействие оказалось хуже самой темницы. Мысли лезли в голову настырно, будто воры через чердак: и о детях, и о Зосе, и о Мироне, и, конечно, о