Там, где встречаются приливы и гром - Лина Казак

— Я вылечу тебя. В знак перемирия.

Тяжелые слова неуютно повисают между нами. Напоминание о точно таком же моменте целую вечность назад.

Тогда это были другие Майя и Зев.

Не те, что сейчас, когда между нами зияет непреодолимая пропасть из предательства, недоверия и боли.

— Сначала подлечись сама, — грубо бросает он. — Я как-то дотянул до этого дня.

Благодаря моему лечению, неблагодарный ты осел. Я сглатываю раздражение.

Вместо споров я заставляю ладони светиться и осторожно прижимаю их к затылку, где пульсирует тупая боль. Зев отворачивается, сжимая кулаки на коленях.

Затем я убираю мелкие ссадины и синяки, оставшиеся после стычки с моим народом. Глаза жжет от непролитых слез. Проклятие.

Судорожно вдыхаю и придвигаюсь к Зеву. Он следит за мной с каменным лицом. Секунду медлю, а затем кладу ладони на его обнаженную шею, слегка касаясь большими пальцами кадыка. Он сглатывает, и я чувствую движение его горла под пальцами.

Наши глаза встречаются, и — Приливы! — я тону в его сером взгляде. Взор Зева смягчается, и на мгновение я вижу моего Зева, того, кто смотрел на меня с такой теплотой, заботой и нежностью. Словно он восхищался мной. Словно я была ответом на все его вопросы. Словно он…

— Зев… — шепчу я, срываясь на мольбу. Сама не знаю, о чем прошу.

Лучше бы я молчала.

Голос разрушает чары. Мгновение, и его глаза покрываются льдом, вытесняя всякий намек на тепло.

— Лечи быстрее, — отрезает он. — И не трогай меня. — Его лицо искажается в гневной гримасе. — И не смей называть меня Зевом.

Я пытаюсь скрыть, как дрожит нижняя губа.

Пропуская силу сквозь него, я первым делом сращиваю внутренние повреждения, включая два вновь треснувших ребра. Затем дрожащими пальцами расстегиваю его краденую рубашку. Жду, что он оттолкнет мои руки или скажет, что справится сам, но он неподвижен — лишь буравит меня холодным, стальным взглядом.

У меня перехватывает дыхание при виде его загорелой кожи. Каждую ночь я видела эти раны в тусклом сиянии луны, но, Приливы, в угасающих лучах заката они выглядят ужасно. Это уродливые багровые кровоподтеки, на некоторых даже видны следы от костяшек пальцев и глубокие, покрытые коркой раны.

Проходит несколько минут. Там, где порезы полностью затянулись, я не могу стереть шрамы. Способна лишь ускорить процесс, как в случае с толстыми прямыми линиями на его груди.

Мне хочется убрать их. Сделать вид, будто их никогда не было. Но это не в моих силах. После моего вмешательства на коже остается лишь ряд ровных бледных рубцов. Напоминание о плене. О моем предательстве.

Я закусываю губу, собираясь попробовать снова, но…

— Хватит, — рычит он, отбивая мои руки. Вскакивает на ноги, сминая сапогами сухую листву, и идет через поляну к лошади. Больше он на меня не смотрит.

В груди вспыхивает обида, хотя я не имею на нее никакого права.



Он все еще возится с лошадью, когда небо затягивают тучи. Я в панике перевожу на него взгляд. Неужели это он?..

Но он тоже смотрит вверх, сдвинув брови к переносице. Почувствовав мой взгляд, Зев вздрагивает и отворачивается, будто я его обожгла.

В тягостном молчании я наблюдаю, как он ставит маленькую палатку. Над головой гремит гром, и сердце пропускает удар. Этот звук отдается в костях, словно приговор. Пелена набухших туч уплотняется и темнеет, готовая вот-вот разразиться ливнем. Руки дрожат.

Наконец он садится напротив. Лунный свет очерчивает силуэт его массивного тела — мы не рискнули разводить костер.

— Я рассказал о своем плане, — говорит он, и его плечи напряжены до предела. — Чего хочешьты?

— Мести. — Без тени сомнения. — Я хочу убить отца.

Он внимательно изучает меня.

— Ты едва справляешься с тем, что произошло в лагере.

— Это другое. Те люди были ни в чем не виноваты. А он убил мою мать. Мучил меня штормами двадцать лет. Я была проклятым Приливами ребенком! И если этого мало, он превратил меня в оружие, выстроив все на лжи.

На его челюсти играют желваки.

— Ладно. А дальше?

— Я буду править Тундрейном.

— Ты правда веришь, что народ примет тебя как королеву после того, как ты убьешь их короля? После того, что мы сделали с теми воинами?

Я скрещиваю руки на груди, подавляя удушливое чувство вины. Голос дрожит от неуверенности:

— Им придется. — Звучит скорее как вопрос, хотя я пытаюсь говорить твердо. — Кто знает, что еще натворил мой отец? Какие еще зверства совершил? Я не могу оставить его на троне.

— И как ты собираешься это провернуть?

— Не знаю. — Я не успела обдумать это в вихре последних суток. — Может… может, вернусь в Арбинж. Заключу еще одну сделку с твоим отцом.

Зев замирает. Мышца на его челюсти дергается раз, другой.

— Я не выдам тебя, — поспешно добавляю я. Даже в темноте его глаза полыхают яростью. — Скажу, что тебя убил отец. Или Повстанцы. Как ты и говорил.

Он издает смешок.

— Какая находчивость. Какое коварство. Какой же я глупец, что не разглядел этого раньше.

Его едкие слова вонзаются в меня, как ржавый острый клинок. Это правда, а она ранит больнее всего.

— Ты не обязан мне верить, — огрызаюсь я. Резкий порыв ветра треплет мои распущенные волосы, и я сжимаюсь в комок. — Но хватит притворяться, будто я не доказала, что не враг тебе.

— С чего ты взяла, что доказала? — рычит он.

— Я лечила тебя каждую ночь. Я приносила еду.

Он снова усмехается, будто это пустяк, будто я не рисковала жизнью ради его спасения.

— Я не была обязана. Могла оставить тебя гнить в цепях.

Он отводит взгляд, но я успеваю заметить промелькнувшую в глазах тень.

— Но я этого не сделала, — настаиваю я, упираясь предплечьями в колени. — Как думаешь, почему?

— Потому что ты лживая манипуляторша с собственными планами. — Зев поднимается. — Побереги дыхание. Я больше никогда не совершу ошибку, доверившись тебе.

На щеку падает капля дождя. Следом — другая. Хорошо, что туман перед глазами можно списать на ливень.

Зев кивает на палатку:

— Залезай.

Я смотрю на это хлипкое сооружение из холста, которое едва стоит. Кажется, он и сам туда с трудом втиснется, не говоря уже о нас двоих. Я не хочу находиться так близко к его ненависти.

— Я не буду спать с тобой, — отрезаю я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Почему нет? Мы уже делили постель, жена.

Приливы, как же много яда он вкладывает в это слово.

— Тогда все было иначе! Я…

— Притворялась? — перебивает он. —