Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

Тем временем слухи, подобно живому существу, уже начали расползаться за пределы зала аудиенций. Стоявшие у дверей гвардейцы, сохраняя каменные лица, уже ловили обрывки шепота. Одна из служанок, более бойкая, выскользнула через боковую дверь, и её быстрые шаги застучали по коридору, неся весть на кухни, в прачечные, в каморки младшей прислуги.

— Слышали? Садовника Генриха не казнили!

— Врёшь! Не может быть!

— Клянусь! Сама слышала! Она сказала… «ресурсы» какие-то…

— Колдовство! На неё навели порчу! Или разум помутился!

— Молчи, дура! А то услышат и тебя в «ресурсы» запишут!

Слух множился, обрастал невероятными подробностями. Кто-то утверждал, что принцесса лишь холодно усмехнулась и велела выпороть садовника вместо казни (хотя приказа о порке не было). Кто-то шептался, что она посмотрела на розы, и те чудесным образом ожили, поэтому гнев её утих (никакого чуда не произошло). Но суть оставалась одна: незыблемый закон дворца — «тронул розу принцессы — готовься к смерти» — дал первую, зловещую трещину.

А в центре зала, под перекрёстными взглядами сотен глаз, старик Генрих наконец с нечеловеческим стоном поднялся на ноги. Его колени подкашивались. Двое молодых слуг, опомнившись, кинулись к нему, чтобы поддержать. Они вели его, почти несущего, к выходу, а он всё бормотал одно и то же, смотря в пустоту:

— Жив… Я жив… Я жив..

И пока его уводили, а зал постепенно пустел, наполняясь лишь приглушённым, встревоженным гомоном, каждый уходящий уносил с собой один и тот же вывод, сформировавшийся в умах независимо друг от друга. Это не было добротой. Не было переменой сердца. Это было начало чего-то. Какого-то нового, непонятного и оттого ещё более страшного плана. «Алая Роза» что-то замышляет. И если сегодня она перестала рубить головы за срезанные цветы, то что же она намерена рубить завтра? И чьи головы теперь окажутся на плаху, раз уж она решила «беречь ресурсы»?

Страх не исчез. Он видоизменился, стал более сложным, более изощрённым. Теперь он был смешан с ядовитым любопытством и тягостным ожиданием следующего хода в игре, правила которой знала лишь одна-единственная игрок — сама принцесса Скарлетт. И этот новый, неизвестный страх был, пожалуй, хуже старого, понятного ужаса.

Слух, подобно лесному пожару, раздуваемому встревоженным ветром, не просто покинул зал аудиенций — он сжёг дотла привычные тропы мышления и породил на выжженной почве новые, причудливые и пугающие побеги. В течение считанных часов весть о «помиловании» садовника облетела весь дворец, просочилась за его стены в город, обрастая с каждым пересказом новыми, всё более невероятными деталями. Но в самом эпицентре событий, среди тех, кто видел всё своими глазами, царила не лихорадочная сплетня, а тяжёлая, сосредоточенная работа ума. Придворные, советники, старшие слуги — все, чья жизнь и карьера зависели от умения угадывать малейшие оттенки настроения своей госпожи, теперь собрались в маленькие, тревожные группки в пустых залах, на укромных балконах, в полутьме библиотек, чтобы обсудить, обдумать, вычислить.

Сначала простое изумление сменилось потоком версий и догадок. Их тихие, серьёзные голоса, лишённые теперь даже оттенка обычной светской болтовни, звучали как доклады разведчиков на военном совете.

— Это никакое не милосердие, — уверенно заявил пожилой граф Вейларт, поправляя орден на груди. Его глаза, похожие на щёлочки, были полны подозрительности. — Милосердие — это эмоция. У слабых. У неё не было ни капли эмоций. Это был расчёт. Чистый, холодный, как горный ручей, расчёт.

— Но какой смысл? — парировала его молодая жена, леди Камилла, нервно теребя веер. — Сохранить жизнь старому садовнику? Какой в нём расчёт? Он не воин, не дипломат, не шпион. Он копается в земле.

— Именно в этом и вопрос! — воскликнул молодой, амбициозный барон Элрик. — Если она сохраняет жизнь такому ничтожному, с нашей точки зрения, человеку, значит, она видит в нём какую-то ценность, которой не видим мы. Или… или она меняет сами принципы оценки. «Людские ресурсы». Она говорила о людях, как мы говорим о запасах зерна или состоянии казны.

Эта мысль — о смене принципов — прозвучала особенно зловеще. Все задумались. Менять капризную жестокость на холодную прагматику — было ли это лучше? Жестокость была хоть и ужасна, но предсказуема. Она следовала своим, извращённым, но понятным законам: оскорбил — страдай, разозлил — умри. Прагматика же была безликой, бездушной машиной. Она могла пощадить сегодня того, кто вчера был бы обречён, а завтра — уничтожить того, кого все считали неприкосновенным, просто потому, что его «ресурс» исчерпался или перестал быть эффективным.

— Вы помните её взгляд? — тихо спросил один из камергеров. — Она смотрела на старика, но не видела его. Не видела страха, слёз, старости. Она видела… единицу. Единицу в какой-то своей, внутренней колонке расчётов. И решила, что вычеркивать эту единицу сейчас — невыгодно.

— Может, она готовится к чему-то большому? — предположила одна из фрейлин, бледная как полотно. — К войне? К масштабным проектам? И теперь ей нужны все рабочие руки, даже самые старческие? Или… или она проверяет нас? Проверяет, как мы отреагируем на её новую… политику?

— Это больше похоже на начало долгой игры, — мрачно заключил главный распорядитель, до сих пор не оправившийся от шока. Он сидел, уставившись в пустой бокал. — Она отказалась от лёгкой, быстрой добычи — от казни, которая приносила ей лишь минутное удовольствие и укрепляла страх. Вместо этого она выбрала что-то иное. Посадила в наши головы червяка сомнения. Заставила нас не просто бояться, а гадать. А тот, кто гадает, тот уже вовлечён. Он уже играет на её поле, даже не зная правил.

В этих словах была страшная правда. Страх перед неизвестным, перед непостижимым замыслом, был куда более цепким и парализующим, чем простой страх за собственную жизнь. Он заставлял пересматривать каждое слово, каждое действие принцессы за последние дни, недели, искать в них скрытые смыслы, намёки, шифры.

И вот, после долгих обсуждений, когда все возможные версии были высказаны и отвергнуты как недостаточно убедительные, в умах собравшихся, независимо друг от друга, созрела одна и та же, неизбежная, леденящая душу мысль. Она родилась не как громкий вывод, а как тихое, ужасное озарение, которое заставило многих похолодеть и невольно оглядеться, как бы проверяя, не подслушивает ли кто.

«Алая Роза» что-то замышляет.

Это была не догадка, а констатация факта. Та Скарлетт, которую они знали — импульсивная, взрывная, жестокая в