Ночь разрушений - Дженни Бассетт

— Ты собираешься двигаться? — спросил он, его голос был низким и плотским.

Зефира не сразу ответила; её веки затрепетали, когда её тело выгнулось под ним. Он замедлил движения пальцев, но давление на её шее сохранил.

— Нет, — сумела выдохнуть она, умоляюще толкая бёдра навстречу его руке.

Он оставил свои пальцы мягкими, лишая её трения, которого она так жаждала.

— Там ли я оставил твои руки?

Она медленно подвинула руки, её глаза на мгновение закрылись, но Халед ждал, пока её запястья не встретились над её головой, и лишь тогда позволил ей кончить, проводя пальцами по ней резко и быстро, пока она не вскрикнула.

Только тогда он отпустил её горло, позволяя воздуху ворваться в её лёгкие в тот самый миг, когда оргазм пронзил её тело; её глаза закатились, когда эйфория овладела ею. Он погрузил в неё пальцы, чувствуя, как она сжимается вокруг них, пока он вытягивал из неё оргазм, посылая через её тело волну за волной судорог.

Он смотрел на неё с жаждой, которую, как он сомневался, когда-нибудь сможет утолить; её руки не двигались, пока её бёдра двигались на нём, её дыхание срывалось в отчаянные короткие вздохи, от которых его сердце грохотало в груди.

Лишь когда пульсация вокруг его пальцев прекратилась, он вынул их; её затуманенные глаза встретились с его, когда он глубоко взял их в рот, и тихий стон вырвался из него, когда он ощутил её вкус. Что-то внутри него оборвалось. С одним глотком вся его сдержанность исчезла; её вкус пробудил желание, исходящее из чего-то гораздо более мощного, чем простая похоть.

Он опустился между её бёдрами, медленно проводя языком вверх по ней, слизывая скопившуюся влагу, что ждала его.

Её крик стал топливом для пламени; нечто глубоко врождённое поднималось внутри него, оттесняя прочь всякую сознательную мысль.

Она была его. Потребность заявить на неё права перекрыла всё остальное, и он двинулся размытым движением, пока не оказался над ней; его язык раздвинул её удивлённые губы в тот самый миг, когда кончик его вошёл в неё.

Зефира оттолкнула его ногой, отчаянно упираясь руками в его грудь… и его безумие рассыпалось.

Он отшвырнул себя от неё на другую сторону кровати; его грудь тяжело вздымалась, когда он смотрел на неё с ужасом.

— Это… Это… — запнулся он. — Ты чувствуешь что-нибудь… иначе?

Халед всмотрелся внутрь себя, страшась того, что может там обнаружить… но не почувствовал ничего. Никакая магия не хлынула через него, никакая нить не обвилась вокруг его сердца, никакая парная связь не связала их друг с другом навечно.

— Думаю, нет, — тяжело дыша, ответила Зефира, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Но это было слишком близко.

Стыд нахлынул на него, одним мерзким порывом смывая остатки похоти. Он свесил ноги с кровати, оперевшись локтями на колени, пока пытался вернуть себе самообладание.

Блядь, чёртов идиот. Нашёл же время потерять контроль.

Он выругался и поднялся с кровати, ступая по толстому ковру, чтобы взять свободные штаны с одного из стульев в углу комнаты.

Он натянул их, молча кипя от собственной глупости, прежде чем осмелился поднять взгляд туда, где она всё ещё лежала на кровати. К его удивлению, в её выражении не было ни капли злости, несмотря на то, чем он едва не рискнул.

— Если ты надеешься, что, надев это, вытащишь мои мысли из грязи, тебе стоит прикрыть и это тоже.

Она покачала длинным пальцем в сторону мышц его обнажённой груди.

Халед упёр руки в бёдра, не в силах соответствовать её беспечному отношению к его поведению.

— Ты не злишься?

Зефира пожала плечами и повернулась, садясь, поджав под себя ноги. Ей было несвойственно смущаться, но, вероятно, впервые в жизни Халед пожалел, что она совершенно обнажена. Это было слишком отвлекающе.

— Тут не на что злиться. — Она наклонила голову, оценивая его своими большими тёмными глазами. — Мы не активировали парную связь, всё в порядке.

Он молча посмотрел на неё несколько мгновений, всё ещё дыша чуть тяжелее обычного.

— Это было слишком близко, — сказал он. — Мы договорились ждать до конца войны не просто так. Если мы завершим связь, и один из нас умрёт…

Он осёкся; при одной только мысли о её смерти нечто глубоко в его груди грозило разорваться.

— Другой сходит с ума. Я прекрасно это знаю, Халед, — закончила за него Зафира; её тон был лёгким, но взгляд опустился вниз, и она стала перебирать что-то на одеяле.

— Но что нам делать? Ни один из нас этого не планировал, парная связь — не то, что мы можем контролировать. Всё, что мы можем, — это быть осторожными и не завершить её… как бы это ни было раздражающе.

Она посмотрела на него из-под ресниц с лукавой улыбкой, от которой его сердце сделало кувырок в груди.

Халед фыркнул.

— «Раздражающе» — это даже близко не описывает.

Ему захотелось сорвать с неё одежду и объявить её своей в тот самый миг, когда он впервые увидел её.

Парная связь у всех бессмертных проявлялась по-разному — и в способностях, которыми она наделяла пару, и в том, как они впервые её ощущали. Некоторым требовались месяцы, чтобы понять, что происходит, но для Халеда это было словно врезаться в стену в тот самый миг, когда он увидел её, идущую через тренировочную площадку. Осознание того, что она — его пара, было мгновенным и неоспоримым, и время для этого оказалось хуже некуда.

Война только что разразилась, и драконы со всех уголков Демуто были призваны принести клятву верности и сражаться за своего избранного принца. Семья Зафиры исторически держалась особняком, предпочитая своё загородное поместье политике Ллмеры, и её способности к пирокинетике были обнаружены лишь тогда, когда она прибыла в столицу. И тогда её отправили к нему.

Истинная пара могла сформироваться лишь тогда, когда возлюбленные завершали связь, и даже в лучшие времена это было рискованным шагом. Посреди войны это могло обернуться катастрофой.

Если бы они позволили парной связи сформироваться и один из них погиб, утрата отправила бы другого в бездну безумия, что для дракона слишком часто заканчивалось яростной, разрушительной бойней.

Он видел это не раз — и теперь всё чаще, когда война истребляла многих из них. Очень немногие переживали потерю своей пары, а те, кому это удавалось, уже никогда не становились прежними.

Там, сидя на кровати, находилось единственное живое существо, способное сломать его — и только