Заключенная любовь Братвы - Джаггер Коул

— Ему нужны антибиотики.

Его брови хмурятся, когда он оглядывается на меня. — Что, прости?

— Заключенный. Пять ноль четыре девять. Ему нужны антибиотики, иначе он может подхватить инфекцию.

Мой отец пожимает плечами и снова поворачивается к экрану. — Похоже, он крутой ублюдок. С ним все будет в порядке.

Я стискиваю зубы. — Это бесчеловечно.

— Я сказал, что ты свободна, Куинн.

Том откашливается у меня за спиной. — Пойдем, Куинн, — бормочет он себе под нос. Но я игнорирую его и свирепо смотрю на своего отца.

— На самом деле, с юридической точки зрения, это нарушение Женевской конвенции.

В комнате становится тихо. И я знаю почему; вот почему я использовала это. Разбрасываться "словом на букву "Ж" в таком месте, как это, все равно что привести собаку, понюхавшую наркотики, на концерт Grateful Dead. Атмосфера мгновенно меняется, и все очень быстро становится холодным и серьезным.

Йеллоу-Крик "не для протокола", что означает, что ему сходит с рук целая куча дерьма, которого не должно быть. Но с юридической точки зрения, применяются такие вещи, как правила Женевской конвенции о том, как обращаться с бойцами противника. Патриотический акт довольно сильно это запутал, но он все еще там. Нельзя просто пытать людей, которые технически являются узниками правительства. Даже если они не существуют на бумаге.

А полковник терпеть не может, когда ему напоминают, что у него есть правила, которым он должен подчиняться.

Он медленно поднимает на меня глаза. Он не выглядит счастливым.

— Осторожнее, Куинн, — тонко шипит он.

— Я просто говорю...

— Я слышал, что ты сказала, громко и чертовски ясно, — рычит он.

Я поджимаю губы. — Ему нужна дополнительная медицинская помощь. Я не прошу о многом, папа. Я прошу выполнять мою чертову работу и долг врача. Я отношусь к клятве Гиппократа так же серьезно, как вы относитесь к идеалам ПЕЧАТИ.

Он свирепо смотрит на меня, поджав губы.

— Если бы я мог, Рок, — вмешивается Том. — Было бы хорошо, если бы он не свалился на нас.

Полковник молча пережевывает это.

— Пожалуйста, — тихо говорю я. — Послушай, я просто хочу иметь возможность заниматься своим...

— Прекрасно. — Папа возвращается к экрану своего компьютера. — Делай то, что тебе нужно. Но я хочу, чтобы этого ублюдка посадили за решетку, когда ты в следующий раз окажешься с ним поблизости. Понятно?

Я киваю. — Спасибо.

Он не отрывает взгляда от экрана. — Свободна.

Только оказавшись в своей машине одна, я выдыхаю воздух, о котором и не подозревала, что задерживаю. Я дрожу, крепко сжимая руль, и глубоко дышу, наполняя легкие. Я смотрю в зеркало заднего вида. Моя рука скользит вверх, и пальцы проводят по горлу.

Жар разливается внутри меня. Мое лицо пылает.

Но также быстро я отмахиваюсь от этого и пытаюсь завести машину. Что бы, черт возьми, ни случилось сегодня, мне нужно уйти от этого. Не зацикливаться на этом. Не задерживаться на нем.

И я не должна фантазировать о его больших руках, великолепных глазах и рельефных мышцах всю дорогу домой.

Глава 4

Кызыл, Россия, четырнадцать лет назад…

Мужчина задыхается, хватая ртом воздух. Но ничего не выходит. Не сейчас, когда моя рука прижимает деревянную палку к его трахее. Его глаза выпучиваются, лицо становится фиолетовым.

Стоя на коленях верхом на его груди в пыли и копоти ямы для убийств, я чувствую, как моя собственная горячая кровь стекает по моей шее. Его последний удар был хорошим. Я все еще вижу звезды. Но я буду жить. Но он?

Я поднимаю взгляд, щурясь от ярких прожекторов, освещающих залитую кровью арену. Смертельные бои проходят в том, что когда-то было советским гулагом на окраине одного из самых опасных городов России, Кызыл. Большая часть здания сгорела дотла или покрыта граффити и использованными иглами. Но старая автобаза — это место, где мы сражаемся — за благосклонность, за славу.

Но в основном мы боремся за сладкое, блаженное избавление от героина.

Когда я поднимаю взгляд, лорд и хозяин этого места улыбается мне в ответ. На его зубах поблескивает хром, как и бриллианты на шее и на пальцах. Яро Сашанко на самом деле не король и даже отдаленно не похож на американских рэперов-гангстеров, которым он любит подражать. Но он крупнейший торговец наркотиками в Кызыле. Что в некотором смысле делает его больше, чем король.

Для нас он с таким же успехом может быть Богом. Яд, который он толкает, — это наше причастие, и мы, блядь, грешим изо всех сил, чтобы вкусить этой Евхаристии.

Яро ухмыляется мне сверху вниз. Он что-то шепчет двум дрянно выглядящим стриптизершам, сидящим по обе стороны от его большого кресла там, на трибунах. Он поворачивается ко мне. Затем, как римский император в спортивном костюме, он высоко поднимает руку большим пальцем вниз.

Это смерть.

Я поворачиваюсь обратно к мужчине, булькающему подо мной. Мой взгляд скользит вниз по моим рукам. На короткую секунду мне становится стыдно. Стыдно и горько от того, кем я стал. Четыре года назад я был лучшим в своем классе в Военной академии. Мое начальство добивалось, чтобы я прошел офицерскую подготовку.

Затем я отправился в Афганистан, чтобы совершить шестимесячное турне по самому аду. Через месяц после этого ужаса парень из своего четвертого тура раскрыл мне маленький секрет о том, как они все оставались там в здравом уме. Лучший друг за все время. Тайный любовник. Бросок к звездам, когда реальность стала настолько ужасной, что тебе захотелось вышибить себе мозги.

В тот день я открыл для себя героин. И я никогда не оглядывался назад.

Один удар, и я был влюблен. По уши влюбленный, одержимый. В течение месяца они отправили меня на обязательное обследование психики, что на армейском языке означает "реабилитация". Но реабилитация от героина в Афганистане? Это было все равно что пытаться бросить курить кокаин в доме Пабло Эскобара.

Наркотики были повсюду. Я даже не мог вернуться в свою казарму из офиса психолога, не получив трех предложений о продаже. Я притворялся еще месяц, прежде чем они, наконец, поймали меня на продаже базовых продуктов, чтобы избавиться от этой привычки.

После этого я закончил; предстал перед судом, с позором уволен и отправлен домой, где я быстро пропустил слушание, потому что у меня было занятие получше: героин, конечно.

Моя челюсть сжимается, когда я