Месть сама тебя найдёт, предатель - Лиза Гамаус

— Не имеет значения, если он согласился встретиться. Хорошо, я бегу, где и во сколько?

— Набережная Римского-Корсакова… в лобби отеля.

Срываюсь, не поев.

Отель кажется молчаливым кристаллом, вросшим в питерское небо. Никаких атлантов, позолоты, гипсовых вензелей. Лобби — пространство света, бетона, стали и гигантских окон, в которых тонет серый вечерний город. Воздух пахнет озоном после дождя и холодным дорогим парфюмом. Даже нет долетающих из какого-нибудь бара нот кофе, говорящих о жизни. Я чувствую себя чужой, прозрачной, как это стекло. Но именно это и придаёт решимости, такое что-то новое о новом.

Потапов сидит в низком кресле у панорамного окна спиной к залу и смотрит на медленное движение огней по набережной. Я узнаю его сразу, хотя видела лишь на двух-трёх старых фотографиях из деловых отчётов.

Тимофей Потапов. Высокий, но не грузный, с сединой, уже заметной в тёмных волосах. На нём серый кашемировый свитер, простые брюки, никаких признаков роскоши. Когда он оборачивается на звук моих шагов, я вижу его лицо. Резкое, скульптурное, с проседью в бороде. И глаза. Усталые, внимательные, с глубиной, в которой как будто плавают тени всех тех вещей, что он приобрёл, выкупил, вернул. Странные мысли. О каких вещах я говорю? Немного увлекаюсь его образом. Это от волнения.

— Берта Петровна, — произносит он, поднимаясь. Голос тихий, низкий, без привычной мне прохоровской бархатистой самоуверенности. В нём слышится заинтересованность и даже любопытство. Он не протягивает руку, лишь слегка кивает. — Мухин сказал, что вы хотите меня видеть. Хотя правильнее было бы — мне хотеть видеть вас. Владелицу самой изысканной частной коллекции камей Ксении Александровны.

Он знает, кто я. Конечно, знает. Это с одной стороны, снимает необходимость в тягостных предисловиях, а с другой, ещё раз подтверждает факт, что нельзя полностью никому доверять. Виктор же мне обещал не говорить ему, кто я. Как такое он мог забыть? Видимо, по-другому у него не получилось.

— Бывшей владелицы, — поправляю я, садясь напротив. Его манера говорить прямо бальзам после стольких лет прохоровских полунамёков и свекровиных ядовитых экивоков. — Теперь она ваша. Мой муж продал её без того, чтобы мне об этом сообщить. Но я здесь не затем, чтобы упрекать или просить её вернуть. Я здесь по делу.

— Я слушаю, — он откидывается в кресло, сложив руки на коленях. Его поза открыта, но энергия, исходящая от него, плотная и сосредоточенная. Он напоминает хищника, который может долго наблюдать, но рвануть с места в мгновение.

— Моя коллекция неполная, — начинаю я, глядя ему прямо в глаза. — В ней не хватает ключевой вещи. Камеи «Свит Догги» с александритом. Мой муж не придавал этому значения, возможно, целенаправленно. Коллекция имеет стоимость и без последней камеи, но она очень многое теряет без «Свит Догги», как саму коллекционную ценность, так и в стоимости.

— Продолжайте.

— Сегодня «Свит Догги» была предложена мне в Питере. Я из-за этого оказалась в городе. И это подлинник.

Брови Потапова чуть приподнимаются. Ни тени удивления, лишь интерес.

— Прянников? — уточняет он.

Я киваю. Он всех знает. Это облегчает задачу.

— Мне нужны десять дней, чтобы выкупить камею у Прянникова, — говорю я. — Но не для того, чтобы вернуть. Для того, чтобы обменять.

— На что? — спрашивает он мягко, пытаясь догадаться.

— На информацию. Я знаю историю каждой камеи в вашей… в моей бывшей коллекции. Не ту, что в каталогах. А ту, что в дневниках, письмах, на оборотах старых фотографий. Я знаю, какая камея была подарена княгиней фрейлине после ссоры с братом, и какая — куплена в день, когда её старший сын впервые сел на пони. Я знаю, где на одной из них есть микроскопическая трещина, сделанная при падении во время эвакуации из Крыма. Без этих историй — это просто красивые безделушки. С ними — это документы эпохи. Я передам вам весь архив. Прохор не знал о его существовании. А также… я знаю, откуда у моего мужа взялись те самые «наличные», часть которых он вложил в «Северную сталь». И это не самый чистый источник, — рискую. Но с другой стороны, я здесь за этим.

Теперь он смотрит на меня не как на коллегу-коллекционера. Он смотрит как стратег, оценивая силу и слабость нового, возможно, союзника. В его глазах зажигается тот самый огонь, свойственный сильным людям — огонь человека, готового на всё ради своей цели, будь то возвращение картины или уничтожение врага.

Я не верю своей удаче. Неужели у него есть проблемы с Прохором, и он хочет свести с ним счёты? Неужели я попала?

— Вы предлагаете мне войну с вашим мужем, Берта Петровна?

— Он уже начал эту войну, когда продал то, что было моей душой. Я лишь принимаю вызов. Но одна — я проиграю. Он — гора. А вы… — я впервые позволяю себе рассмотреть его не как клиента, а как человека, и что-то вздрагивает у меня внутри, — вы выглядите как тот, кто знает, как сносить горы.

Он улыбается. Он красиво улыбается, не очень широко, но всем лицом.

— Вы ошибаетесь. У меня нет экскаватора. Я не сношу горы. Я нахожу их слабые места, закладываю взрывчатку и нажимаю на кнопку. Это менее поэтично, но эффективно. И очень грязно. Вы готовы пачкать руки?

Вопрос не про коллекцию. Он про всё. Он понимает меня с полуслова.

— Ради того, чтобы отомстить Прохору, я готова. Он предал меня и как жену. Он встречается с другой женщиной и не скрывает этого. Он даже попросил меня переехать в другую комнату.

— Вы знаете, кто она?

— Александра Зимина.

— Зимина? «Экспобанк»? Я правильно мыслю?

— Да. Дочь Зимина. Молодая, амбициозная и так далее.

Он берёт паузу. Поднимается, подходит к окну. Его профиль на фоне огромного холодного города кажется отстранённым и бесконечно могущественным одновременно.

— Дубровин — не просто подлец. Он — символ. Символ того мира, который скупает историю, как товар, и топчет чувства, как мусор. Я потратил жизнь, пытаясь хоть что-то от этого мира отвоевать. Собирая осколки. — Оборачивается ко мне. — Ваша коллекция была самым полным из таких осколков. И то, что он сделал… это плевок не только в вас. Это плевок в само понятие ценности. Не рыночной. Настоящей.

Он подходит ближе. От него исходит тепло и сила.

— Я помогу вам не за архив. Архив — это справедливая плата. Я помогу вам, потому что ненавижу таких, как он. И потому что… потому что, глядя на вас, я вижу того, кто, как и я, пытается отмыть не