Месть сама тебя найдёт, предатель - Лиза Гамаус

Как считать пятнадцать минут? Бросаю халат, быстро одеваюсь. Сушу волосы.

Приходит ещё одно сообщение.

— Слушай, то, что происходит… это уже не только твоя война. Она и моя. Он перешёл черту, войдя на «мою» территорию, чтобы напугать «моего» союзника. Теперь это принцип. Я с принципами не шучу. Сиди тихо, делай, что говорит Артём. Я скоро буду. И, Берта, больше ты никогда не будешь одна в такой момент. Дал слово.

Переслушиваю ещё раз. По щекам текут слёзы, но не страха, а странного щемящего облегчения.

Он назвал это «войной». И взял на себя половину моего ужаса. В его голосе не только ярость, но и та самая железная решимость, способная сносить горы.

И фраза «мой союзник» отозвалась в тишине не как деловой термин, а как что-то большее. Как обещание.

Я стряхиваю оцепенение. У меня пять минут. Чтобы собраться. Чтобы перестать быть жертвой в красивой клетке и стать тем самым союзником. Той самой трещиной в горе.

Игра действительно меняется. Прохор, сам того не ведая, только что сделал свою «гору» мишенью для человека, у которого не было ни малейшего желания её обходить. Он решил её взорвать.

Как только я услышала слова Тимофея о минивэне у подъезда, меня не отпускает мысль о том, что люди Прохора могут следить за подъездом. Он вполне мог проплатить круглосуточную охрану, ему это ничего не стоит. Тогда они проследят за машиной, и всё будет бессмысленно.

Я хватаю телефон, чтобы написать об этом Тимофею, но тут же приходит новое текстовое сообщение. Чёткое, будто он читает мои мысли.

«Не выноси старые телефоны. Оставь главный, о котором знает Прохор, включенным в квартире. Зарядка рядом. В квартире есть второй выход через служебный лифт в гардеробной. Артём подъедет к нему. Он тебя найдёт. Быстро. Т.»

Я вздыхаю с облегчением, смешанным с новым страхом. Он всё продумал. И квартира не просто убежище, а место с ловушками и путями отступления. Бросаюсь в гардеробную, нахожу неприметную дверь, завешанную махровыми халатами. Сколько их! За дверью крошечный лифт, явно для персонала или для перемещения грузов.

Спустившись, я оказываюсь в чистом, пустом подземном переходе, ведущем к соседнему зданию, потому что он довольно длинный. Включаю фонарик от нового телефона, в переходе очень слабое освещение. Иду самым быстрым возможным шагом. У выхода, сразу, вижу тот самый минивэн.

Мужчина лет тридцати, с невозмутимым лицом и внимательными глазами, коротко представляется:

— Артём. Фото, — он показывает мне экран своего телефона. На нём Тимофей в том самом свитере, с лёгкой, незнакомой мне улыбкой. — Садитесь. Точнее, ложитесь на заднем сиденье, накрывайтесь пледом. Едем долго.

Я подчиняюсь. Машина трогается, и через какое-то время я, поддавшись искушению, приподнимаюсь и смотрю в окно. Мы уже на трассе, город позади. В зеркале заднего вида не видно никаких преследователей. Либо мы их потеряли, либо… либо они всё ещё смотрят на горящую метку моего старого телефона в пустой квартире.

ГЛАВА 11. ЗАГОРОДНЫЙ ДОМ

Едем больше часа. Когда я наконец сажусь, за окном мелькают густые, тёмные леса, попадаются деревенские домики, просёлочные дороги. Листья на деревьях начинают желтеть. Я не люблю осень. Увядание. Из всей осени мне нравится только первое сентября, но в этот раз денёк выдался очень необычным, мягко выражаясь. Хотя, как посмотреть, возможно, в нём больше плюсов, чем минусов. Это я узнаю не сразу.

Наконец мы сворачиваем на неприметную узкую дорогу, ведущую в глубь соснового бора, и останавливаемся у высокого глухого забора. Ворота открываются автоматически.

Дом, появившийся перед нами, не дворец и не традиционная русская изба. Это низкий, длинный, современный коттедж из стекла, тёмного кедра и чёрного металла. Он не выделяется, а растворяется в лесном пейзаже, будто вырастая из него. Никакой показной роскоши.

Внутри пахнет деревом и немного травами. Всё пространство подчинено виду: через панорамные окна открывается бескрайняя, уходящая под горку чаща леса и серый плёс озера вдалеке. Интерьер продолжает ту же линию аскетичного комфорта: массивная мебель из светлого дуба, камин из грубого камня, полки с книгами, шерстяные пледы.

Это убежище человека, который ценит уединение. Я бы добавила немного цвета, неяркого, может быть приглушённого фисташкового, хотя бы пару подушек.

— Хозяин будет к ужину, — раздаётся спокойный, низкий голос с лёгким акцентом, возможно, сибирским.

Из кухни выходит женщина. Надежда. Ей можно дать и сорок, и пятьдесят пять — её лицо с высокими скулами и спокойными серыми глазами не выдаёт возраста. Она одета в простые тёмные брюки и тёмный же свитер, волосы убраны в тугой пучок, на ногах кроссовки на липучках.

Она двигается легко, без суеты, а взгляд её оценивает меня не как гостью, а как новый элемент в расстановке сил. Я замечаю, как эти же глаза бегло, но профессионально осмотрели Артёма, дверь, окно. В её фигуре, в постановке головы чувствуется не просто уверенность, а выучка. Тимофей не соврал. Она «своего рода охранница».

— Я Надежда. Покажу тебе комнату. Потом, если хочешь, поешь. Есть уха. — Она говорит коротко, без лишних слов, но без недоброжелательности. Просто констатация фактов. Как будто она со мной знакома, и я уже была здесь.

Надежда проводит меня в спальню, такую же спартанскую, с деревянной кроватью под огромным окном в лес. Когда она поворачивается уходить, я спрашиваю:

— Надежда… вы… вы давно здесь работаете?

Она останавливается. В её взгляде мелькает что-то вроде усталой усмешки.

— Я работаю на Тимофея Николаевича. Иногда поваром. Иногда водителем. Иногда кем-то ещё. Здесь безопасно. Не беспокойся. Он сказал — значит, так и будет.

— Давайте ухи, — улыбаюсь я.

— Пошли!

То ли я очень голодная, то ли стресс, то ли уха какая-то безумная, но я такой никогда ещё не ела.

— Надежда, это божественная еда. Там несколько видов рыб, верно?

— Верно. Спасибо, что похвалила. Мне приятно. Хочешь ещё?

— Хочу.

После еды иду в спальню и остаюсь наедине с гулом леса за стеклом. Здесь нет галочек на окнах. Есть только глухая, плотная стена деревьев и тишина, нарушаемая лишь редким криком птицы. И эта тишина другого рода. Не гулкая, как в квартире после вторжения, а живая, плотная, обволакивающая. Впервые за двое суток мышцы плеч немного расслабляются.

Подхожу к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Где-то там, в этом лесу, может быть засада. Или не быть. Нет там никакой засады. Где-то в Москве Тимофей заканчивает свои