Месть сама тебя найдёт, предатель - Лиза Гамаус

Я только сейчас начинаю осознавать, сколько усилий он потратил, чтобы всё бросить и приехать ко мне в этот лес. Он понял и почувствовал, как мне было тяжело и страшно после этой чёртовой галочки.

Это доброта?

И всё-таки надо просчитать наперёд шаги Прохора. Он не оставит моё исчезновение без должного внимания и постарается использовать его в свою пользу. Вполне возможно, что он ещё предстанет жертвой, несчастным мужем с сумасшедшей женой. Он не откажется от этого плана, уж больно он ему подходит. Надо спешить с компроматом. Почему я совершенно не думаю об этой Зиминой? Потому что Прохор мне стал не просто безразличен, он мне ненавистен. Какая ревность может быть к этому предателю? Да скатертью дорога!

ГЛАВА 14. Прохор делает шаги

Заканчивается второй день нашей напряжённой с Тимофеем работы. Всё это время я выгружаю из памяти всё, что когда-либо видела, слышала, подозревала. Имена, даты, странные «подарки», которые увозили из дома в чёрных дипломатах, обрывки разговоров, которые Прохор вёл по телефону, думая, что я не слышу или не пойму.

Тимофей структурирует это, накладывает на свою финансовую карту, и постепенно чудовищный пазл начинает складываться. Опять страшно и одурманивающе. Я чувствую, как возвращаю контроль. Не над жизнью, ещё нет. Но над своей собственной памятью, над своей историей, которую он пытался конвертировать в наличные.

На третий день Надежда, обычно молчаливая, приносит нам к завтраку планшет. С каменным лицом.

— Посмотрите, — коротко бросает и выходит.

На экране новостная лента. Светская хроника. Заголовок бьёт в глаза: «Тревога в семье финансиста Дубровина: жена пропала без вести».

Я теряю дар речи. Пальцы сами тянутся к экрану, листая дальше. Цитаты «близких к семье источников»: «...Берта Дубровина всегда была ранимой... после трагического случая в детстве... в последнее время состояние её вызывало опасения... муж Прохор Дубровин в отчаянии делал всё, чтобы обеспечить ей покой и лечение. Её внезапное исчезновение — это удар для всех, кто её любит».

— Тим! Он узнал про мой кошмар, когда я была парализована. Как? Неужели мама с папой? Испугались. Они не знают, что мы на пороге развода, я им не говорила. Эх… надо было сказать, я их пожалела просто, — слёзы начинают течь самопроизвольно.

— Вытри слёзы и возьми себя в руки, Берта! — Тимофей мне практически приказывает. — Ты разве этого не ожидала? Мы с тобой сто раз это предполагали. Это самый избитый ход таких людей, как Прохор.

Вытираю слёзы и выпрямляю спину.

Ложь. Каждое слово — сладкая, липкая, удушающая ложь. Он вывернул мою боль наизнанку, сделал её клеймом, оправданием для того, чтобы объявить меня сумасшедшей. Недееспособной. Пропавшей. Ту, кого можно не слушать. Ту, чьи слова ничего не будут стоить.

Я слышу далёкий звон в ушах — тот самый, что был в поле, когда Стеша кричала. Ничего не могу с собой поделать. Потом тишина. Гулкая, ватная. Вижу, как Тимофей что-то говорит, его губы движутся, но звук не долетает. Вместо него нарастает внутренний рёв — рёв абсолютной беспомощности.

Он нашёл моё самое уязвимое место и ударил точно в него. Не в меня-женщину, не в меня-соперницу. В меня-девочку, которая десять лет не могла пошевелить пальцем. В меня-инвалида. Он снова пытается запереть меня в том теле. В той немой, неподвижной реальности.

— Берта! — Голос прорывается сквозь шум. Твёрдый. Чёткий.

Тёплой ладонью Тимофей берёт меня за запястье, нащупывая пульс. Его прикосновение — это якорь.

Как хорошо! Сразу легче.

— Слушай меня. Это газетная шелуха. Шум. Он хочет вызвать именно эту реакцию. Он хочет, чтобы ты сломалась.

— Он... он знает, — выдавливаю я, задыхаясь. Грудь сдавливает тисками. — Он знает, как это работает. Я не могу... я не хочу обратно. Я не...

— Ты не вернёшься. — Тимофей не отпускает мою руку, его тяжёлый взгляд не позволяет отвести глаза. — Потому что теперь ты не одна. Потому что у тебя есть я. И у нас есть ответный ход. Прямо сейчас.

Он берёт свой телефон, быстрым движением набирает номер.

— Артём. Готовь машину.

Что он задумал?

— Берта, нам нужна твоя дочь Зоя. Она лайкала все посты, она писала во всех чатах, связанных с твоим исчезновением. Давай её адрес, Артём её привезёт в Питер, и мы встретимся. Запиши свой голос, скажи ей что-нибудь личное, что нельзя подставить, что знаете только вы двое, и скажи, что Артём человек, который гарантирует твою безопасность. И чтобы никто ничего не знал. После встречи она тут же вернётся в Москву.

— Зоя? Но как... зачем? — поднимаю я брови.

— Потому что тебе нужен не адвокат и не заголовок в оппозиционной газете. Тебе нужны живые доказательства. И твоя дочь, которая видит эту ложь, — это живое доказательство. И лучшее лекарство.

Он прав. Мысль о Зое, испуганной, сбитой с толку этой грязной историей, пронзает меня острой материнской болью, которая оказывается сильнее панического страха.

— А если она... если она верит ему?

— Тогда мы это узнаем. И будем действовать иначе. Но я думаю, она умнее. Она искала тебя.

— У меня есть ещё и старшая дочь. Разве она не искала меня? — спрашиваю я с огромным разочарованием.

— Получается, что тебя искала только Зоя.

— Не может быть… — глаза опять наполняются слезами, — у меня никогда не было даже конфликтов с Вероникой. Разве что она была крепче, чем Зоя, связана со свекровью.

Артём уезжает.

Я сажусь записывать обращение к Зое, которое сразу по готовности ему перешлю.

Вставляю в аудио наше секретное слово с детства, три слова из какой-то дворовой песенки, которую мы услышали на Чёрном море: «Зоя у прибоя». Иногда я так её называла, когда была в хорошем настроении, и мы шутили.

Аудио готово, я отправляю его Артёму. Остаётся ждать.

Я мечусь по дому, не в силах усидеть на месте. Тимофей не пытается меня успокоить словами. Он молча работает, изредка бросая на меня оценивающий взгляд, как врач, следящий за кризисом болезни. Его спокойная, сосредоточенная деятельность становится моим странным утешением.

К вечеру Тимофей смотрит в телефон и сообщает:

— Она согласна приехать. Завтра будут в Питере в девять часов утра. Встречаемся в двенадцать.

— Где?

— Мы с Артёмом договорились где, не волнуйся.

Утром Тимофей вывозит из гаража стоявший там небольшой внедорожник.

— Это Надины санки, но она не против их нам дать на время, — улыбается мне Тимофей.

— Едем. О чём ты?

Через два часа мы въезжаем в центр