Месть сама тебя найдёт, предатель - Лиза Гамаус

констатирует Лев. — Но конкурентам, банкирам и некоторым людям в кабинетах с гербовой печатью — не плевать. Им нужен повод. Чтобы нажать. Чтобы начать аудит. Чтобы отозвать подпись. — Он кивает, будто говоря сам с собой. — Ладно. Беру.

Он собирает бумаги обратно в папку.

— Я буду писать о схеме. Имена… я буду танцевать вокруг них. Но любой, кто в теме, поймёт. Эффект будет не мгновенным. Как радиация. Проявится через две-три недели. Вы к этому готовы? Когда начнут давить на всех причастных? На того же Мухина? Он запоёт первым.

— Мы готовы, — говорит Тимофей. Его голос был спокоен, как поверхность озера перед грозой.

Лев Журавлёв встаёт. Он не стал прощаться, не пожимает руки. Он лишь кидает нам, суёт папку под ветровку и растворяется в полумраке кафе.

Мы остаёмся вдвоём. Я выдыхаю, не осознавая, что задерживала дыхание.

— Он… страшный, — шепчу я.

— Не страшный. Профессиональный, — поправляет Тимофей, сигнализируя официантке. — Он как хирург. Ему всё равно, кого резать — святого или грешника. Ему важен процесс и результат. И он только что согласился сделать операцию. Без анестезии.

ГЛАВА 17. Лунный свет

Садимся в машину и едем в дом.

Я постоянно думаю о его поцелуе, как старшеклассница.

Тимофей включает музыку, и мы молчим. Я молчу, потому что мне совершенно не хочется говорить о делах, я отодвигаю всё это, как кучу собранного во дворе осеннего мусора. Мне хочется совсем другого — я хочу его, и я в этом не сомневаюсь. Это приходит с какой-то необъяснимой ясностью.

А он почему молчит?

Мне неловко признаться даже себе самой, но та самая химическая реакция уже запущена, и если добавить ещё какого-нибудь ингредиента, то может и взорваться. Улыбаюсь.

Тимофей находит мою руку и берёт её в свою. Нежно. Потом подносит к губам. Он делает такое уже второй раз, но когда он это сделал в первый раз, я была не готова, а сейчас? А сейчас бежит ток.

Такое впечатление, что он спешит и прибавляет скорость, обгоняет машины.

Темнеет.

Мы въезжаем во двор, заходим в дом.

Неловкость.

Надежда встречает и старается мне помочь раздеться. Спрашивает что-то. Я отвечаю невпопад. Не знаю, что мне делать, иду в свою комнату. Надо переодеться с дороги. Я купила себе спортивный костюм, кроссовки, всякие домашние мелочи. Смотрюсь на себя в зеркале в своей ванной комнате. Я другая. Слушаю, как льётся вода. Не спешу. Понятия не имею, сколько проходит времени. Выхожу и вижу его. В своей комнате.

— Ты улыбалась, — говорит он, и его голос низкий, тихий и чуть хриплый. — В машине.

— Я думала, — выдыхаю я, не в силах отвести взгляд от его губ, которые касались моей руки.

— О чём?

— О том… что если не сейчас, то когда?

Больше ничего не нужно говорить. Он делает шаг вперёд. Между нами уже нет дистанции. Его руки ложатся на мои плечи, скользят к шее, пальцы путаются в волосах. Это не стремительный порыв. Это медленное, неотвратимое погружение.

Он наклоняется, и его дыхание смешивается с моим. Первое прикосновение губ исследующее, почти невесомое — вопрос. Мой ответ глубже, отчаяннее. Я впиваюсь пальцами в его свитер, чувствуя под тканью твёрдые мышцы спины. Поцелуй становится жарче, влажнее, теряет всякую осторожность. В нём столько месяцев, нет, лет, вынужденного одиночества, столько сдержанной ярости и непролитых слёз, что он обжигает изнутри.

Он отрывается, чтобы перевести дыхание, лоб прижимает к моему.

Глаза в полумраке горят тёмным огнём.

— Я не хочу спешить, — шепчет он. — Но, кажется, уже поздно.

— Да, — говорю я. Сто, тысячи раз «да».

В комнате лунный свет, заливающий широкую кровать и огромное окно в лес. Он снова меня целует, но теперь его руки знают, куда двигаться. Молния на моей спортивной куртке расстёгивается, и она падает с тихим шуршанием. Его пальцы, тёплые и лишь на мгновение неуверенные, обретают твёрдую, властную точность. Одежда падает на пол с обоих.

Прикосновение кожи к коже. Шрамы на его теле — старые, белесые линии и мои невидимые шрамы внутри. Он касается их губами, как бы принимая и их, и всю боль, что за ними стоит. Я отвечаю тем же, исследуя ладонями рельеф его плеч, спины, чувствуя, как под кожей играют напряжённые мускулы. Смущения уже нет. Есть только жадная, обоюдная потребность узнать, запечатлеть, присвоить.

Мы опускаемся на кровать, и мир сужается до острова из простыней, до пространства между нашими телами. Каждое движение, каждый вздох, каждый подавленный стон — часть нового, немого диалога. Здесь нет места ролям — ни жертвы, ни спасителя, ни стратега. Только он и я.

Его страсть не дикая, а сосредоточенная, как всё, что он делает. Он словно читает моё тело, как сложный текст, находя те места, где напряжение превращается в дрожь, а тихий вздох в прерывистый стон. А я, в свою очередь, открываю для себя силу не только в его руках, но и в той беззащитной нежности, с которой он, наконец, позволяет себе отпустить контроль.

Когда в тишине комнаты, нарушаемой только нашим дыханием и шелестом листьев за окном, всё достигает своего предела, происходит не взрыв, а глубокое, всепоглощающее падение в тишину, где нет ни страха, ни прошлого, ни будущего. Только пульсирующее, тёплое настоящее, в котором мы.

Он остаётся рядом, не отдаляясь, тяжело дыша, его рука обнимает меня. Мы молчили. Слова не нужны, они кажутся лишними и грубыми. Они не могут выразить то, что у нас внутри.

Луна смещается, освещая его профиль. Я вижу, как его веки медленно опускаются, а губы, ещё влажные, трогает едва заметная улыбка.

Он тянется, чтобы накрыть нас обоих сброшенным одеялом, и прижимает меня ещё ближе. Я кладу голову ему на грудь. Его дыхание выравнивается, становится глубоким и медленным.

Я закрываю глаза, слушая стук его сердца. Это был не просто секс. Это было возвращение в жизнь.

Прежде чем сон окончательно накрывает меня, я чувствую, как его губы касаются моего плеча с невысказанной нежностью, которая обещает больше, чем все клятвы. И в этой тишине, под покровом ночи и старого леса, что-то сломанное внутри меня наконец встаёт на место.

Мы просыпаемся ночью и идём на кухню.

Я открываю холодильник, вытаскиваю еду, что-то разогреваю на плите, он болтает о всякой ерунде, шутит, говорит, что мои вторые пальцы на ногах длиннее больших, и это признак лидера и находчивости, а древние греки считали, что это эстетический стандарт, как и Боттичелли и Микеланджело.

— Это всё,