Месть сама тебя найдёт, предатель - Лиза Гамаус

— Ну, так что ты решил с Прянниковым и со «Свит Догги»? Сделаем так, как скажешь, — напоминаю я ему о том, что десять дней уже закончились, и Прянников продлил нам срок ещё на десять дней, но совершенно очевидно, что он продлит ещё.

— Берта, дорогая, хотел сделать тебе сюрприз. Я уже купил «Свит Догги».

— Купил? Но как же он тебе продал то, что обещал мне? Он, что, знает, что мы связаны?

— Думаю, что он не в курсе, нет. Просто ты, думаю, отлично знаешь, как действуют антиквары, когда видят реального покупателя.

— Он нарушил слово?

— Без зазрения совести.

— Ясно, — поджимаю я губы.

Я расстроилась. Хорошо, конечно, что самая дорогая и важная камея ушла в правильные руки и дополнила всю коллекцию, но ещё раз убеждаюсь, что в этом мире командуют в первую очередь деньги.

— Биржевые торги закончились, — произносит Тимофей, смотря на экран компьютера. — Капитализация холдинга Дубровина за день упала на 35 %. Из трёх ключевых банков поступили официальные запросы о досрочном погашении кредитов.

Тимофей выключает звук у телефона, откидывается в кресле и закрывает глаза. На его лице не радость победы, а глубокая, выстраданная усталость.

— Всё. Города горят. Мосты сожжены. Ему остаётся только бежать или сдаваться.

Я смотрела на пламя камина, чувствуя странную пустоту. Особого торжества почему-то нет. Есть облегчение, смешанное с горечью. Мы сделали это. Мы его сломали. Но цена...

— Что дальше? — тихо спрашиваю я.

Он открывает глаза. В отблесках огня они кажутся тёплыми и бездонно уставшими.

— Дальше он попытается договориться. Он позвонит. Сначала с угрозами. Потом с предложениями. И тогда, Берта, — он смотрит прямо на меня, — ты получишь возможность продиктовать свои условия. Не как жертва. Как победитель.

Я киваю, обняв себя за плечи. Война ещё не окончена. Но её исход предрешён. И в этой тихой, полной силы уверенности, исходящей от Тимофея, я наконец позволяю себе поверить, что по ту сторону этой войны есть не просто выживание. Есть жизнь. Наша. Общая.

Откуда у меня такая уверенность? Понятия не имею. Опять интуиция.

Следующие четыре дня я готовлюсь к встрече с Прохором.

Встречаюсь с юристами, которых, конечно, нашёл Тимофей, читаю Гражданский кодекс, привожу в порядок все доводы в свою пользу, чтобы составить речь перед Прохором.

Он выбирает нейтральную территорию — частный зал в ресторане при одном из музеев. Место, где когда-то мы отмечали нашу десятую годовщину. Ирония на его стороне, но сила — уже на моей.

Мы с Тимофеем летим в Москву.

Захожу в зал.

Прохор сидит за столиком у окна. Впервые за все годы я вижу его не идеальным. Не в смысле внешности, хотя и внешность не выглядит привычно холёной и безупречной. На нём какая-то новая маска, на лице застыла смесь ярости, усталости и того самого, запрятанного глубоко страха, который он всегда считал уделом слабых.

Я подхожу к столику. На мне простое темно-синее платье, никаких украшений. Только я.

— Берта, — голос его глухой и негромкий. Он не встаёт. — Садись. Заказал тебе чай.

— Спасибо, — сажусь напротив, положив на колени тонкую кожаную папку. Ту самую, в которой лежат распечатанные доказательства его краха. — Я не буду долго.

— Я тоже. Ты понимаешь, что натворила? Ты втоптала в грязь не только меня. Ты уничтожила всё, что у нас было.

— «У нас» ничего не было, Прохор. Была иллюзия. А иллюзию нельзя уничтожить, она просто рассеивается. Как туман. — Я говорю спокойно, почти монотонно. Внутри нет ни злости, ни желания его уколоть. Лишь холодная констатация. — Ты начал с продажи коллекции.

Он фыркает, но в его глазах мелькает что-то вроде растерянности.

— Эти дурацкие камеи? Ты из-за них всю жизнь… Ну ладно. Я верну тебе деньги. Вдвое больше. Найду другие. Хватит этого цирка.

— Ты не понял, — я тихо открываю папку и вытаскиваю первый лист. Распечатку банковского перевода. — Это не «дурацкие камеи». Это кража. Совершенная с особой дерзостью. Всё, что я собирала, было куплено на общие средства, зарегистрировано и застраховано как семейное имущество. Ты не имел права единолично их продавать. Ты присвоил и реализовал общую собственность. Это статья 160 Уголовного кодекса. Моя подпись под заявлением — и Мухин, которому ты всё перевел, станет твоим соучастником. Он уже готов дать показания. За снисхождение.

Он бледнеет. Всё его напускное высокомерие начинает трещать по швам.

— Ты… ты сводишь счёты через уголовку? Ты сошла с ума!

— Нет, Прохор. Я просто наконец-то прочла правила той игры, в которую мы играли. Ты их написал, но забыл дать мне почитать. — Я кладу перед ним второй лист. — Это проект бракоразводного соглашения. Дом на мне. 60 % ликвидных активов, которые удастся спасти от твоих кредиторов. И моё молчание. Никаких заявлений в СК. Никаких дополнительных утечек прессе.

Он хватает бумагу, глаза бегают по строчкам.

— Ты… ты хочешь ограбить меня! После всего, что я тебе дал!

— Ты ничего мне не «дал», Прохор. Ты инвестировал в собственный образ. В интерьеры для своих приёмов. В жену-коллекционера для респектабельности. В мать своих детей. Я была активом. И ты решил меня списать. Ошибка. Активы имеют свойство защищаться. Особенно если они десятилетиями изучали своего владельца.

Он откидывается на спинку стула, смотря на меня так, будто видит впервые. Его взгляд скользит по моему лицу, по платью, по этой новой, непробиваемой уверенности, которую не купить ни за какие деньги.

— Это он тебя так научил? Твой новый благодетель?

— Он научил меня только одному: смотреть в лицо реальности. А реальность такова: твой бизнес горит. Твоя невеста и её отец от тебя отвернулись. Банки стучатся в дверь. У тебя есть два варианта. Попытаться спасти то, что останется после выполнения моих условий. Или пойти ко дну, пытаясь сохранить гордыню. Я советую выбрать первое. Потому что завтра условия станут жёстче.

Я не повышаю голос. Не жестикулирую. Просто сижу и смотрю на него. И в этой тишине, в этом ледяном спокойствии такая сила, против которой его привычные методы — крик, давление, презрение — кажутся бесполезными.

Он долго молчит, глядя в окно на музейный двор. Когда он наконец поворачивается, в его глазах уже нет ни ярости, ни пренебрежения — только горькое, полное поражение.

— Дом… хорошо. Но 60 % — это грабёж!

— Это цена за то, что я не отправлю тебя туда, где ты окажешься без этих 40 %. Цена за возможность начать всё сначала. Где-нибудь очень далеко. — Я делаю паузу. — И, Прохор. Коллекция. Она теперь принадлежит человеку, который ценит