Как похитить ангела - Татьяна Хьюстон

— Ты смотришь на меня своими ангельскими глазами. Ты молчишь. Ты хлопаешь ресницами. И я... блять...

Он осёкся. Его рука скользнула по стене и вдруг легла мне на талию — тяжело, горячо, сквозь тонкую ткань халата. Он прижал меня к стене всем телом, и я почувствовала, насколько он напряжён. Каждый мускул. Каждая клетка. Он был как сжатая пружина, готовая вот-вот распрямиться.

— Я не знаю, что с тобой делать, — его голос сорвался на шёпот. — Ты мелкая. Ты молчаливая. Ты смотришь на меня так, будто я не похититель, а... не знаю. Будто я кто-то, кого можно приручить. И я... я не...

Он наклонился ещё ближе. Его губы почти коснулись моего уха. Я чувствовала его дыхание — частое, неровное.

— Если бы ты сказала хоть слово, — прошептал он. — Хоть одно слово. Я бы понял. Я бы знал, что делать. Но ты молчишь. И я схожу с ума.

Его рука на моей талии сжалась сильнее. Он весь дрожал — от сдерживаемого желания, от голода, который не имел ничего общего с едой.

А потом снизу, из гостиной, донёсся голос Эяна — он, видимо, подошёл к лестнице:

— Хасан, бля, отвали от неё. Дай ангелу поспать. Завтра будешь сверлить её взглядом. Всё, баю-бай, идите оба.

И следом — голос Саймона, поднимавшегося по лестнице:

— Хасан. Отпусти её. Сейчас же.

Хасан замер. Его рука на моей талии напряглась — и разжалась. Он отступил на шаг, потом ещё на один. Его глаза всё ещё горели в полутьме, но он взял себя в руки. Не полностью — дыхание оставалось неровным, — но достаточно, чтобы не наброситься на меня прямо здесь.

Я не стала ждать. Резко присела, вынырнула у него под рукой — ловко, как мышь из мышеловки, — и в два шага оказалась у своей двери. Крючок. Щелчок.

За дверью повисла тишина. А потом — смех Эяна, уже не сонный, а откровенно ржущий:

— Она тебя сделала! Опять сделала! Ха-ха-ха! Боже, Хасан, ты стоишь там с таким лицом... Я сейчас умру!

— Иди в душ, Хасан, — голос Саймона, усталый, но с улыбкой. — Холодный. Долгий. Очень долгий.

Хасан ничего не ответил. Я услышала, как открылась и закрылась дверь ванной, а через минуту — шум воды. На этот раз он не выдыхал резко. Видимо, ледяная вода уже не помогала.

Я забралась в кровать. Сердце колотилось. В горле клокотал словесный понос. Я давила его, давила, давила. Молчи, Таня. Ты чуть не попалась.

За окном светила луна. Дождь кончился. Дом затихал — шаги в коридоре стихли, вода в ванной перестала шуметь. Хлопнула дверь комнаты Хасана. Потом Эяна. Потом Саймона.

Я закрыла глаза. Надо поспать.

Сон накрыл меня — мягко, как плед, которым я укрылась.

* * *

Ночь в старом доме тянулась медленно.

Эян лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Сон не шёл. Он прокручивал в голове сцену на кухне: она, в халате Хасана, стоит у плиты. Она поднимает на него глаза и хлопает ресницами. И этот кивок — короткий, очаровательный.

Он перевернулся на бок и тихо выругался в подушку.

Саймон называл это «стокгольмским синдромом наоборот». Эян называл это проще: «Я попал». Он думал о ней не так, как о предыдущих. Те были целями. Объектами. Эта была... загадкой. И ему отчаянно хотелось её разгадать. Не для того, чтобы использовать. Просто — чтобы понять.

Он думал о том, что будет завтра. Заговорит ли она? Или продолжит молчать? И что он сделает, если она снова посмотрит на него так же?

Ответа не было. Эян закрыл глаза и через некоторое время всё же уснул.

* * *

Хасан лежал на спине, закинув руки за голову. Вода не помогла. Ничего не помогло. Он всё ещё чувствовал её запах — их шампунь, его собственный стиральный порошок и что-то ещё, что-то неуловимое, принадлежавшее только ей. Он всё ещё чувствовал её талию под своей ладонью — тонкую, податливую. Он всё ещё видел её глаза — голубые, огромные, смотрящие на него с тем странным выражением, которое он не мог расшифровать.

Он привык к страху. Он привык к ненависти. Он привык к мольбам. Но она не боялась. Не ненавидела. Не молила. Она смотрела на него так, будто видела что-то, чего не видели другие. И это пугало его больше, чем он готов был признать.

Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Завтра. Завтра он с ней поговорит. Серьёзно. Без этих игр в гляделки и подныривания под руку. Он выяснит, кто она такая и почему ведёт себя так странно.

С этой мыслью он наконец уснул.

* * *

Саймон лежал в своей комнате и анализировал.

Он был мозгом. Он всегда был мозгом. Даже сейчас, в три часа ночи, его разум работал, раскладывая события по полочкам.

Факт первый: девушка не ведёт себя как жертва. Факт второй: она молчит, но не из-за шока — она явно в сознании и контролирует ситуацию. Факт третий: она каким-то образом умудрилась за один вечер очаровать Эяна (тот готовил ей ужин), вывести из равновесия Хасана (тот дважды уходил в холодный душ) и заставить его самого, Саймона, усомниться в собственном плане.

Вывод: либо она гениальный манипулятор, либо... либо она действительно просто странная. И в том, и в другом случае с ней нужно быть осторожным.

Он подумал о завтрашнем разговоре. Нужно будет как-то вывести её на диалог. Но не давить — это он усвоил. Она реагирует на давление не так, как другие. Если давить — она ускользает. Если не давить — она сама приходит на кухню и ест их мусс. Парадокс.

Саймон усмехнулся в темноте. Парадокс. Кажется, именно так её и следовало называть. Не «ангел». «Парадокс».

Он закрыл глаза и через минуту уже спал.

* * *

А в комнате в конце коридора девушка по имени Таня видела сон.

Ей снилось море. Тёплое, ласковое, бирюзовое. Она плыла, и вода держала её — легко, без усилий. Солнце светило в глаза. Вдалеке кто-то звал её по имени, но она не могла разобрать, кто. Голос был знакомым и незнакомым одновременно.

А потом она проснулась.

Она села на кровати, протёрла глаза и потянулась. Халат Хасана сполз с плеча, и она машинально поправила его. За окном серело.