Попаданка. Не твоя истинная - Анжелика Янчевская

Какого гхарта⁈ Почему? Я ненавидел эту расу тридцать пять лет. Брезговал прикосновением к их коже. Для меня люди всегда были тем, чем и являлись: низшей формой жизни, лишённой магии, лишённой силы, лишённой всего, что делает нас нами. Домашний скот, которому повезло ходить на двух ногах.

Кэрриан их трогал. Всегда. С юности. Уходил в загулы и выбирал для своих забав человеческих женщин. Я не понимал этого. Не мог понять. Для меня это было всё равно что лечь с животным. Мерзость. Извращение. Я смотрел на брата и видел больное существо, которое не способно найти себе равную и потому ломает тех, кто слабее.

А теперь я стою в собственном кабинете, обжигаю горло настойкой и трясусь от того, что грязная человеческая девка подняла на меня глаза. И мой зверь, который тридцать пять лет молчал, вдруг решил, что она — его.

Я не Кэрриан. Я никогда не буду как брат.

Но тело не слушалось разума. И это пугало меня больше, чем вся северная армия за горным хребтом.

Мысли метались. Может, это магия? Подстава? Кто-то подсунул мне эту рабыню, чтобы скомпрометировать? Кэрриан?. Нет. Кэрриан глуп, но не настолько. Тогда кто?

Я вызвал старшую горничную. Потребовал списки прислуги. Нашёл её. Лия. Из нижнего двора. Работает в замке давно, до этого приют в человеческих трущобах. Никакого происхождения. Никто.

И всё равно мой зверь скулил по ней так, что я вцепился пальцами в край стола до белых костяшек.

Моя истинная? Человеческая девка?

Я встал. Подошёл к окну. Долго смотрел на город внизу.

Нет. Не бывает. Истинные пары у высших драконов рождаются раз в столетие. Истинная пара с человеком не рождалась никогда. За всю историю. Ни разу. Это невозможно.

Значит, это не истинность. Это сбой. Наваждение. Паразит в крови, помутнение рассудка, дурная шутка уставшего тела.

Я докажу это себе.

Переведу её в свои покои. Горничной. Буду видеть её каждый день. Буду смотреть, как она трёт полы и таскает грязные тряпки. И через неделю, когда мой идиотский зверь нанюхается и успокоится, я верну её обратно в нижний двор, где ей место. И забуду.

Вот и весь план. Простой. Логичный. Безупречный.

Вечером я отдал приказ Агнес.

А ночью не сомкнул глаз. Потому что зверь внутри свернулся в клубок и урчал. Тихо, мерзко, довольно. Будто знал: она будет рядом. И ему этого хватило.

Я его ненавидел. Я ненавидел себя. И где-то на самом дне, в той яме, куда я не хотел заглядывать, я знал, что мой план не сработает.

Но признать это означало признать, что я, лорд Рейгар Горнэр, глава рода, военачальник, высший дракон, попался. На человечку с тряпкой.

10

Какого гхарта.

Утро.

Я вышел из спальни, едва плеснув в лицо ледяной водой. Злой после бессонной ночи, в расстёгнутой рубашке, босиком.

И увидел её.

Она стояла у камина с моей медной туркой и грязной вчерашней чашкой, прижатой к груди. Замерла. Губы приоткрыты. Глаза распахнуты.

Мелкая. Худая. Ключицы торчат из-под грубой ткани тёмного платья. Шея тоньше моего запястья.

Зверь внутри рванулся. Я его задавил. Стиснул челюсть, выпрямил спину, заставил себя пересечь кабинет и сесть за стол. Шесть шагов мимо неё. Шесть шагов, на которых я чувствовал её запах, и каждый шаг давался мне тяжелее, чем марш-бросок в полном доспехе.

Она налила кофе. Я взял чашку. Сделал глоток.

И замер.

Кофе, который никто из прислуги за десять лет не мог сварить нормально, вечно приносили пережжённую отраву, а мой ординарец появлялся раз в неделю. Эта девка с тряпкой сварила его идеально. С первого раза.

Какого гхарта. Она даже в этом не может быть обычной?

— Кто тебе сказал, какой кофе варить? — Я нарочно сделал голос жёстче. Холоднее. Хотел, чтобы она вздрогнула.

Она вздрогнула. Побледнела. Но голос не сорвался.

— Никто, господин. Сварила, как умею.

Как умеет. Девка из приюта. Из трущоб. Варит кофе так, что мой ординарец, прослуживший двадцать лет, может пойти топиться от стыда.

Я смотрел на неё. На её руки, красные от ледяной воды, с обломанными ногтями. Руки рабыни. Ничтожество. Мусор. Грязь. Мне должно быть мерзко от одного взгляда на эту кожу.

Но мерзко не было. Было другое. То, от чего хотелось разнести этот стол к гхартовой матери.

— Этот сварен правильно, — сказал я. Зачем? Зачем я ей это говорю? Похвала для рабыни? Я что, совсем рехнулся?

Она стояла передо мной. Тихая. Прямая. Не плакала, не тряслась, не падала на колени. Смотрела в пол, но спину не гнула. И от этой её тихой стойкости меня накрывало ещё сильнее.

— Я могу варить каждое утро, господин. Если прикажете.

Её голос. Тихий, ровный. Она мне предлагает. Спокойно. Будто разговаривает с равным, а не с существом, которое минуту назад едва не сломало ей запястье одним рукопожатием.

Я отвернулся к бумагам. Резко. Потому что ещё секунда, и я бы встал из-за стола, и тогда я не знаю, что бы сделал.

— Приступай к уборке. Спальня, потом кабинет. На столе ничего не двигать.

Она ушла. Закрыла дверь. А я сидел и слушал, как за стеной она заправляет мою постель. Каждый шорох ткани, каждый её шаг по каменному полу отдавался у меня в позвоночнике.

Мой план не работал.

Я это понял на третьей минуте. Она была рядом, и зверь не успокаивался. Он затихал. Мурлыкал. Сворачивался в клубок. Ему было хорошо. Ему было так хорошо, как не было никогда в моей проклятой жизни.

И это было хуже всего.

Днём я вернулся с совета взвинченный до предела. Очередная пустая трата времени. Мышцы гудели, драконья суть рвалась наружу.

Она стояла у книжного шкафа с тряпкой.

Я рухнул в кресло. Уставился в военные отчёты и не видел ни строчки. Слышал каждое её движение. Каждый шорох платья. Каждое её тихое дыхание.

Потянулся к чашке. Пустая.

Повернул голову.

Она уже двигалась. Кувшин, турка, кофе, угли. Руки быстрые, точные. Через две минуты шагнула к столу. Ей пришлось протиснуться мимо моего кресла. Близко.

Ткань её платья скользнула по моему плечу.

Меня прошило. В голове помутилось. Самоконтроль, который я выстраивал десятилетиями, рухнул от одного её случайного касания.

— Я не просил, — голос сорвался на хрип.

— Простите, господин. Убрать?

Она потянулась к чашке.