Ангел за маской греха - Алиса Бренди

Или, что ещё хуже, стокгольмский синдром. Привычка. Привязанность к мучителю, которая возникает у жертвы как защитный механизм психики. Мне этого не было нужно. Я совершенно этого не хотел. Я хотел, чтобы она сама хотела быть со мной — по-настоящему, осознанно, по своей воле. А я сделал так, что она вряд ли когда-либо этого захочет.

Но и было низкое, мерзкое желание воспользоваться этим. Дать ей ещё больше привыкнуть. Держать рядом, пока она окончательно не запуталась бы в собственных чувствах. Но это было бы подло. Это было бы использованием её уязвимости в своих интересах.

С трудом борясь с собой, я решил отвезти её домой. Но каждый раз колебался, откладывал, сомневался. Боялся. Потому что это дело с Пономаревым казалось мне странным, незавершённым, неправильным. Что-то гложило меня изнутри, не давало покоя ни днём, ни ночью. Интуиция подсказывала, что ей всё ещё угрожает опасность. Что я упускаю что-то важное, какую-то деталь, которая может всё изменить.

Но потом я убеждал себя, что это просто эгоизм. Что я придумываю удобные отговорки, цепляюсь за любую зацепку, чтобы оправдать своё желание держать её при себе подольше. Что на самом деле никакой реальной опасности нет, а есть только моё патологическое нежелание её отпускать. Моя слабость по имени Эля.

Я не смог отказать себе в одном дне с ней. Последнем дне. Аттракционы были пальцем в небо, попыткой наугад угадать, что может её порадовать, что заставит её улыбнуться. Когда мы оказались там, среди смеха, музыки и криков на горках, я забылся. Впервые за долгие годы просто позволил себе быть. Не думать о бизнесе, о врагах, об угрозах, о прошлом. Просто быть рядом с ней, здесь и сейчас. Смеяться над собственным страхом на аттракционах. Кататься на чёртовых горках, как пацан, впервые попавший в парк развлечений. Видеть, как она улыбается, как смеётся, как её глаза светятся восторгом. Это было прекрасно. Слишком прекрасно, чтобы длиться вечно. Я знал, что день закончится и что мне придётся её отпустить. Но хотя бы на несколько часов я позволил себе поверить, что всё может быть иначе.

Когда я отвёз её домой и она вышла из машины, я решил, что буду за ней приглядывать. Незаметно. Так, чтобы она не узнала. Это было неправильно, я прекрасно это понимал. Следить за человеком — это вторжение в его личную жизнь, нарушение границ. Но после двух покушений, после всего, что произошло, я не мог просто отпустить её в неизвестность и надеяться, что всё будет хорошо. Страх не отпускал. Что если угроза всё ещё существует?

Конечно, от пули или яда в еде моя слежка её не спасёт. Но я хотя бы буду знать, что происходит. Что вокруг неё не ошивается никто подозрительный. Что никто не преследует её по тёмным улицам, не подстерегает в подъезде. Это было слабое утешение, но лучше, чем вообще ничего.

* * *

Прошло две недели. Две бесконечные, мучительные, выматывающие недели без Эли. Я работал, решал вопросы, встречался с людьми, подписывал документы, но всё это было на автопилоте. Тело функционировало, мозг отдавал команды, а мысли постоянно, неотступно возвращались к ней. Как она там? Что делает? Вспоминает ли обо мне хоть иногда? Или уже забыла, вычеркнула, как страшный сон?

Я не выдержал. Захотел увидеться с ней. Просто увидеть вживую, посмотреть на её лицо, на её реакцию при моём появлении. Вдруг она будет рада? Вдруг улыбнётся, а не отвернётся с отвращением? И тогда, может быть, у нас ещё есть шанс...

Я уже знал её примерный распорядок дня — во сколько выходит из дома, куда ходит, когда возвращается. У меня выдался свободный день — все дела закончились рано. Я решил не звонить заранее. Хотел застать её врасплох. Увидеть первую, неподдельную реакцию, которую невозможно подделать или скрыть.

Купил букет ромашек. Большой, пышный, свежий, с крупными белыми лепестками.

Подъехал к её подъезду и сразу понял, что рядом свободных мест нет. Пришлось встать чуть дальше, метрах в тридцати, но подъезд просматривался отлично — каждый, кто входил или выходил, был как на ладони. Я заглушил двигатель, откинулся на спинку сиденья, устроился поудобнее. Букет ромашек лежал на пассажирском сиденье рядом, белые лепестки уже слегка раскрылись. Я смотрел на дверь подъезда и ждал.

Возле подъезда стоял парень. Темноволосый, лет двадцати, примерно ровесник Эли. Он переминался с ноги на ногу и явно нервничал. В руках был небольшой букет красных роз. Всё его поведение выдавало волнение — то поправит ворот рубашки, то посмотрит на телефон, проверяя время, то снова устремит взгляд на дверь подъезда, ожидая, когда она откроется.

В чём-то мы были похожи. Оба нервничали перед встречей с девушкой. Оба пришли с цветами.

И в какой-то момент, наверное впервые в жизни, я почувствовал зависть. Странную, почти смешную зависть к этому пареньку, которого я даже не знал. У меня ведь такого никогда не было. Этой самой юности, настоящей, светлой, когда ты стоишь под окнами с букетом, весь в волнении и предвкушении, репетируешь в уме слова, которые скажешь, когда она выйдет. Мило, наивно, по-настоящему.

У меня юности вообще не было. Той, которую потом вспоминают с теплотой всю жизнь. Первой моей женщиной стала проститутка, которую отец специально подослал в мои пятнадцать. «Пора становиться мужчиной», сказал он тогда, как будто это был очередной урок, который нужно пройти. Никаких романтических чувств, никакого трепетного волнения или смущения. Просто холодный, жёсткий, механический акт. Урок, который нужно было усвоить и двигаться дальше.

С Аней были эмоции, да. Ошеломительные, всепоглощающие. Страсть, влечение, безумие, которое захватывало с головой. Но это случилось уже гораздо позже, когда всё детское и юношеское давно выветрилось из меня, испарилось без следа. И к тому же я влюбился в девушку своего брата, изводил себя ревностью и чувством вины одновременно, разрываясь между желанием и пониманием того, как это неправильно. Это была не та светлая, чистая, невинная любовь, которая бывает только в шестнадцать, когда весь мир кажется прекрасным, а будущее безграничным.

Вся та юношеская невинность, наивность, способность просто радоваться жизни и верить в лучшее — всё это выветрилось из меня где-то лет в четырнадцать-пятнадцать. Слишком рано и быстро, не оставив даже воспоминаний.

Помимо легкой зависти, паренек у подъезда вызывал и улыбку. Невольную, почти теплую. Хоть кому-то везет прожить нормальную юность.

Пока я размышлял обо всём этом, рассматривая нервничающего парня с букетом, я не