Мучения Дьявола - Трейси Делани

бросается ко мне, все еще всхлипывая. Автоматически я обнимаю ее, и в ту же секунду любовь, которую я всегда испытывала к ней, возвращается. Потом я тоже плачу. Предстоит пройти долгий путь, прежде чем я смогу простить ее за то, через что она заставила меня пройти за последние несколько месяцев, но я не мстительный человек. Николас, с другой стороны, представляет собой совершенно иную перспективу. Я не уверена, что он когда-нибудь сможет смотреть на Бет с чем-то иным, кроме враждебности.

— Я также попросила Николаса убедиться, что все это не отразится на тебе, Джоэле и его брате. Он согласился. — Я пожимаю плечами под широко раскрытыми глазами Бет. — Я же не могу пожертвовать тебе почку, а потом оставить гнить в тюрьме, верно?

— Я люблю тебя, Вик. — Она снова обнимает меня, и Джоэл бормочет что-то о своей благодарности. Я ничего не отвечаю. Я еще не готова.

Мама готовит чай для всех нас, и мы предпринимаем согласованные усилия, чтобы поговорить о чем угодно, кроме предстоящей операции, с которой нам с Бет предстоит столкнуться. Я понятия не имею, сколько времени займет составление графика, но если я хочу справиться со стрессом из-за этого, а также с беспокойством и гневом Николаса по поводу всей ситуации, то лучше всего, если я буду плыть по течению и постараюсь не обращать внимания на каждую мелочь.

Я остаюсь еще на час, прежде чем извиниться и уйти. Снова слезы и объятия, но, в конце концов, я вырываюсь и обещаю Бет, что мы скоро поговорим.

Огромное облегчение, которое я испытываю, когда дверца машины закрывается и мы отправляемся обратно в Оукли, длится недолго, когда Элоиза присылает поздравления с Рождеством, в наше групповое приложение.

Ах, черт.

Учитывая все, что происходило в последние несколько дней, я до сих пор не рассказала им ни о Бет, ни о решении, которое изменило мою жизнь. Но я больше не могу откладывать.

Я запускаю видеозвонок, и когда в маленьком окошке моего телефона появляются лица двух моих лучших подруг, я делаю глубокий вдох и погружаюсь в бездну.

Глава тридцать третья

Николас

Последние десять дней пролетели незаметно, и утро операции Виктории наступило задолго до того, как я был готов. Могло пройти десятилетие, а я все еще не был бы готов. Я несколько раз допрашивал хирурга, давил на него до тех пор, пока он не отвечал на каждый вопрос к моему удовлетворению, но даже знание этого не помогло успокоить мои нервы. Он может говорить мне до последнего вздоха, что для донора, по его словам, безопасная и относительно безболезненная операция, которую он проводил много раз раньше.

Его заверения ничего мне не дают.

Если все пойдет не так, как надо, он испустит свой последний вздох, я в этом чертовски уверен.

Прошлой ночью я ворочался с боку на бок, и я знаю, что Виктория тоже. Когда слабый зимний солнечный свет пробивается сквозь занавески, я переворачиваюсь на бок и обнимаю ее. Она прижимается ко мне, и без единого слова, произнесенного между нами, я знаю, что она в ужасе от того, что должно произойти.

Она не единственная, но я не могу позволить ей увидеть степень страха, съедающего меня изнутри. Она нуждается во мне, чтобы я был сильной, могучей поддержкой не только сегодня, но и в ближайшие недели, пока она идет на поправку.

Как бы сильно моя семья ни хотела поддержать нас обоих, я сказал им не приходить сегодня в больницу и не провожать нас, как будто мы уезжаем в отпуск. Будет достаточно плохо сидеть с родителями Виктории и сохранять некоторый уровень самообладания без того, чтобы моя семья столпилась вокруг меня, наблюдая за мной, как ястреб, в поисках признаков того, что я теряю контроль.

Мои отношения с Лаурой и Филиппом были напряженными с тех пор, как я запретил им приезжать в Оукли, и хотя я снял запрет, как только Виктория приняла свое решение, я не могу сказать, что в их глазах я лучший зять года.

Не то чтобы мне было на не плевать. Они тоже не совсем родственники года. Ее мать, возможно, и пыталась загладить свою вину, но потребуется нечто большее, чем несколько банальностей и «мы тебя любим», чтобы они снискали мое расположение.

Пенни вскакивает со своей лежанки в ногах нашей. Я откидываю одеяло и поднимаю маленький пушистый комочек, прежде чем передать его Виктории, которая прижимает ее к груди и целует в макушку.

— Ты будешь скучать по маме, правда, щеночек? Но не волнуйся, я вернусь раньше, чем ты успеешь оглянуться.

У меня сжимается в груди, и мне приходится отвести взгляд, прежде чем Виктория увидит тревогу, написанную на моем лице. Я никогда раньше не желал расстаться со своей жизнью, но я бы все отдал за то, чтобы следующие несколько дней закончились и моя жена вернулась ко мне домой, туда, где ей самое место.

В знак солидарности с Викторией, которая ничего не ест, я пропускаю завтрак. Все равно не уверен, что смог бы его проглотить. Постоянное урчание у меня в животе никак не проходит, но, когда Сол несет сумку Виктории к машине, я заставляю себя уверенно улыбнуться и обнимаю ее за плечи.

— Готова?

— Настолько, насколько я когда-либо буду.

Я замечаю Кристиана, стоящего в окне. Он поднимает руку, и я киваю в знак признательности. Как будто беспокойство о Виктории не отнимает у меня все силы, я теперь беспокоюсь и о своем брате. После обрушения здания он сам не свой, и то, что каждые пять минут к нему пристают представители Управления по охране труда, тоже не помогает. Когда речь заходит о смертельных случаях, даже наше членство в Консорциуме не дает нам права на легкую поездку. Дядя Джордж сделал все, что мог, чтобы сгладить острые углы, но это процесс, и, к несчастью для Кристиана, ему придется пройти через него. Они не будут выдвигать обвинений — они бы не посмели, — но осознание этого все равно не облегчает ему задачу.

Я старался поддерживать его, насколько мог, и Ксан тоже, но у Кристиана ген упрямства Де Виль. Он хочет разобраться с этим сам.

— Мое дело, моя ответственность, — это его мантра каждый раз, когда ему предлагают помощь.

Чем ближе мы подъезжаем к больнице, тем бледнее становится Виктория, но она расправляет плечи и делает несколько глубоких вдохов, одаривая