Замочная скважина - Джиджи Стикс

рукам и плечам пробегает молния боли, отдаваясь эхом в костях. Лезвие впивается в дерево, и в глаза летят щепки. Я с силой выдёргиваю его и наношу ещё удар, затем ещё. С каждым ударом в твёрдой древесине появляется вмятина, трещина, но дверь держится.

К десятому удару я, наконец, прорубаю небольшую дыру, достаточно большую, чтобы заглянуть внутрь. За ней — тёмный, пыльный пролёт лестницы, ведущей наверх. Я вся обливаюсь потом, руки дрожат так сильно, что я едва могу удержать скользкую рукоять тесака, но я не останавливаюсь. Я протискиваюсь плечом в проём, не обращая внимания на то, как дерево рвёт и без того изодранное платье. Оно всё равно безнадёжно испорчено после поисков по территории, после падения, после огня.

Лестница стонет и скрипит под моим весом, пока я поднимаюсь в кромешную темноту, сжимая тесак перед собой, как единственный спасательный круг в этом море ужаса.

На верхней площадке я останавливаюсь, прислоняюсь лбом к холодной поверхности двери, ведущей непосредственно на чердак, пытаясь перевести дыхание, собрать последние силы. Мои руки кричат от боли, мышцы горят, но я заставляю себя поднять тесак снова. Я отступаю на шаг и обрушиваю лезвие на дверь, вкладывая в удар всю свою ярость, всю накопленную боль, всю хрупкую, безумную надежду.

Удар отдаётся в костях, гулко отзываясь в обеих руках. Но на твёрдой, старой древесине нет даже глубокой царапины. Эта дверь ещё массивнее, чем та, что внизу.

Я снова поднимаю тесак, теперь подставляя под удар всё своё истощённое тело, падая на него всем весом. Лезвие с глухим стуком врезается в дерево, оставляя лишь неглубокий заруб. Безнадёжность, холодная и тяжёлая, начинает подползать к сердцу.

— Давай же, — рычу я себе под нос, с трудом выдёргивая клинок. — Сломайся, ублюдок. Дай мне пройти.

И тут из-за двери доносится звук. Тихий, слабый, почти неразличимый. Стон.

У меня перехватывает дыхание. Это он.

— Роланд! — кричу я, прижимаясь ухом к дереву. — Роланд, ты там? Держись!

В ответ — ещё один стон, на этот раз ещё слабее, будто силы покидают его с каждым вздохом. Будто он угасает там, в темноте, один.

— Не смей сдаваться! Не смей! — кричу я, и слёзы снова подступают, смешиваясь с потом. Я с новой, отчаянной яростью начинаю рубить дверь, снова и снова, не обращая внимания на боль, на онемевшие руки, на летящие щепки.

С каждым ударом от двери отлетают осколки, но она держится с упрямством, достойным лучшего применения. Мне кажется, что мои руки вот-вот разорвутся в суставах, что кости треснут. Пот ручьями льётся со лба, заливает глаза, застилая зрение. Я наполовину ослепла, наполовину сошла с ума от отчаяния и усталости, но мной движет одна мысль, одна решимость: я должна добраться до него. Потому что иначе я потеряю единственного человека в этом мире, которому было не всё равно, который видел во мне не вещь, не орудие, а человека.

Спустя время, которое кажется вечностью, я наконец вырубаю в толстой двери углубление, в которое помещается мой куст. Это ничтожно мало, но это прогресс. Это надежда.

Проходит ещё одна вечность — время, измеряемое лишь стуком сердца и свистом собственного дыхания, — прежде чем я проделываю достаточно большое отверстие, чтобы протиснуться в него. К тому моменту, когда я наконец опускаю тесак, моё тело дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью, и я едва могу стоять на ногах. Но я заставляю себя двигаться. Протискиваюсь через расщеплённое дерево, чувствуя, как острые края впиваются в кожу, рвут ткань платья, оставляя новые царапины.

И вот я внутри.

Передо мной простирается знакомое, жуткое пространство чердака, освещённое одинокой свечой в стеклянном фонаре, которая мерцает и колеблется от сквозняка, проникающего через пролом в двери. Воздух густой, пахнет пылью, плесенью и… кровью. И там, в дальнем углу, прикованный цепями к самой стене, сидит Роланд.

Он висит на кандалах, сковывающих его запястья, его огромное тело безвольно обвисло, голова бессильно опущена на грудь. Свет свечи выхватывает ужасающие детали: кровь, запёкшаяся и свежая, покрывает его грудь, руки, лицо. Белая рубашка, которую он надевал на ужин, висит лохмотьями, обнажая синяки, ссадины и глубокие, зияющие раны. Он выглядит мёртвым, но если присмотреться, его грудь едва заметно вздымается и опускается — слабый, прерывистый ритм, держащий его на этой стороне жизни.

— Роланд.

Имя срывается с моих губ хриплым шёпотом. Я ковыляю к нему на ногах, которые больше не слушаются, которые вот-вот подкосятся. Расстояние в несколько метров кажется бесконечным.

Он медленно, с нечеловеческим усилием, поднимает голову. Шея, кажется, с трудом держит её вес. Его глаза, обычно такие тёмные и пронзительные, теперь мутные, невидящие, но когда они наконец фокусируются на мне, в них что-то меняется. Проблеск сознания. Узнавания.

— Аннализа? — его голос едва слышен, хриплый, разбитый.

Я падаю перед ним на колени, не в силах больше держаться. Дрожащими, окровавленными руками я пытаюсь оценить масштаб повреждений. Сквозь маску из крови, грязи и синяков я различаю глубокую, зловещую рану у линии роста волос из неё уже запеклась, но сам разрез выглядит пугающе свежим. У меня перехватывает горло от ужаса и жалости.

Он в сознании. Но лишь на волоске.

— Где он тебя ранил? — спрашиваю я, мои пальцы осторожно скользят по его лицу, отодвигая спутанные волосы.

Он моргает, медленно, будто каждое движение причиняет боль.

— Аннализа… тебе нужно… бежать, — выдавливает он, и каждое слово даётся ему с невероятным трудом. — Сейчас же…

— Я тебя не брошу, — говорю я твёрдо, хотя голос дрожит. Мои руки переходят на тяжёлые, холодные кандалы на его запястьях. Железо прочное, старое, почерневшее, точно такое же, какое удерживало его здесь тридцать лет. — Я тебя не брошу, понимаешь? Никогда.

— Эдвард… он придёт за тобой, — стонет он, и в его глазах мелькает панический, животный страх — не за себя, а за меня. — Я не смог… не смог тебя защитить. Его… его невозможно остановить. Никогда…

— Я убила его, — перебиваю я, и слова вырываются наружу, горячие и поспешные. — Роланд, слушай меня. Я убила его. Я заперла его в подвале того коттеджа и подожгла. Этот ублюдок… он наконец мёртв. Сгорел. Ты свободен.

Взгляд Роланда, до этого мутный и отсутствующий, внезапно становится острым, сфокусированным, несмотря на боль и потерю крови. В его глазах вспыхивает не облегчение, а что-то иное. Тревога. Недоверие.

— Ты… убила его до того, как начался