Замочная скважина - Джиджи Стикс

Но рыжие волосы Роланда не дают мне покоя. В них нет никакого смысла.

Я с силой поворачиваю ручку и вхожу внутрь.

Адель все так же сидит в своем кресле у окна, застывшая кошмарная кукла в кружевах и лентах, и от ее присутствия веет ледяным, могильным холодом. Я отворачиваюсь, заставляя себя смотреть не на нее, а на стены, увешанные фотографиями. Они те же самые, что и в альбоме. Та же троица детей. Те же подписи.

Тот же рыжеволосый Роланд.

Внутри все переворачивается, мир наклоняется набок. Я перехожу от одной фотографии к другой, вглядываясь, проверяя, снова и снова. На каждой — мальчик с огненными кудрями. Ничего, даже отдаленно не напоминающего того человека, что ждет меня внизу. Ничего похожего на темноволосого, трагичного красавца, который называет себя Роландом.

Совсем не похожего на человека, за которого я только что вышла замуж.

Паника, острая и бездонная, сжимает мое горло, давит на грудину. Этому должно быть объяснение. Краска для волос. Грим. Фальсификация фотографий. Что угодно. Все, что угодно, только не та правда, что начинает кристаллизоваться в моем уме, холодная и страшная.

Досмотрев до конца, я отворачиваюсь к двери, стараясь не смотреть в сторону Адель, но мой взгляд скользит по кровати с балдахином — и замирает.

Занавески на одной стороне кровати сдвинуты, скрывая большую часть матраса, но я вижу смутный контур под покрывалом. Небольшой, удлиненный, похожий на… Ужас, тяжелый и вязкий, как свинец, обрушивается на меня, пригвождая к месту.

Мне нужно бежать. Спрятаться. Стереть это видение из памяти.

Но ноги, предательски тяжелые, несут меня вперед.

Сердце колотится так бешено, что в ноздрях будто появляется медный привкус крови.

Я подхожу к кровати на ватных, подкашивающихся ногах и дрожащей рукой отдергиваю тяжелую портьеру.

На подушках, аккуратно уложенное, лежит маленькое тело. Одетое в старомодную белую рубашку и короткие штанишки, оно похоже на дорогую, очень реалистичную куклу. Солнечный свет, падающий из окна, играет в его густых, вьющихся рыжих волосах, отливая медью. Его глаза из стекла или фарфора — бледно-голубые, почти прозрачные — смотрят в потолок с вечным, безмятежным выражением. А на нагрудном кармашке рубашки, изящной, тонкой вышивкой, выведена монограмма: Роланд.

Я отшатываюсь, прижимая ладонь ко рту, чтобы заглушить крик. Комната начинает медленно, неотвратимо вращаться вокруг меня, пол плывет и уходит из-под ног. Желудок снова судорожно сжимается, подкатывая к горлу знакомую волну тошноты. Я зажмуриваюсь, пытаясь вернуть себя в сегодняшнее утро, в церковь, к тому моменту, когда священник объявил нас мужем и женой.

И тогда мой муж, целуя меня, прошептал, что я наконец вся его. Во всех смыслах.

Я падаю на колени, упираясь ладонями в холодный паркет, и в ушах звучит не мой голос, а тот, другой, хриплый, пропитанный ненавистью и обещанием, который я слышала в последний раз в пылающем коттедже.

«Ты умрешь не так, как другие», — шепчу я сама себе, и голос мой срывается в истерический, надрывный шепот, а рука судорожно сжимается на животе, где уже растет новая жизнь, плод этого безумия. «Твоя тюрьма будет держать тебя в моей власти до конца твоих дней».

Тошнота накрывает с новой, неудержимой силой. Мужчина, за которого я вышла замуж. Мужчина, который подарил мне этого ребенка. Мужчина, которого я полюбила.

Он никогда не существовал.

Это был Эдвард. Эдвард Рочестер. С самого начала.

КОНЕЦ?