Замочная скважина - Джиджи Стикс

смертоносное излучение. Сердце колотится где-то в основании горла, его удары отдаются глухим гулом в ушах. Я не могу оторвать взгляд от дисплея, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Роланд стоит рядом, его присутствие ощущается как раскаленная плита, а его взгляд обжигает мой профиль.

И вот она появляется — вторая, четкая, неоспоримая полоска. Челюсть у меня непроизвольно отвисает.

«Я беременна», — выдыхаю я шепотом, в котором смешаны ужас и восторг.

Роланд опускается передо мной на колени, его движения резки и полны какой-то первобытной торжественности. Он хватает мои руки, сжимает их с такой силой, что кости похрустывают, и поднимает на меня взгляд, в котором, кажется, отразились все звезды. Его глаза блестят влагой, в них читается благоговение, чистое, безудержное восхищение, будто он смотрит не на женщину, а на живое чудо, на воплощенный ответ на все свои самые сокровенные молитвы.

«Выходи за меня, Аннализа, — его голос срывается, становится хриплым и невероятно уязвимым. — Будь моей навсегда. Сделай меня самым счастливым человеком на этой проклятой земле».

Слова падают на меня как удар молнии, пронзая насквозь, сжигая все сомнения. Это реальность. Это не мираж, не сон, не отчаянная фантазия загнанного в угол существа. Роланд предлагает мне вечность, и в этой вечности есть место нашему ребенку. Воздух перестает поступать в легкие. Вот он — момент, к которому я бежала сквозь все катастрофы, все потери, все унижения. Мужчина, который хочет быть со мной не на одну ночь, а навсегда. Ответ рождается во мне сам собой, легко и естественно, как следующее дыхание.

«Да».

Он притягивает меня к себе и целует с такой неистовой, такой всепоглощающей страстью, словно я — глоток воздуха для утопающего, а он тонул долгие-долгие годы. Его губы прижимаются к моим с силой, способной стереть границы между телами, его руки впиваются в мои волосы, прижимая меня так близко, что я чувствую каждое биение его сердца.

«Сегодня, — шепчет он мне в губы, и его дыхание горячее и настойчивое, как прикосновение раскаленного металла. — Я больше не могу ждать. Не тогда, когда ты носишь моего ребенка».

«Что? Как?» — лепечу я, ум не в силах угнаться за стремительным поворотом событий.

«Рядом есть церковь. Если ты сможешь нас отвезти, я все устрою».

«О-окей», — соглашаюсь я сквозь навернувшиеся слезы, и мой смех звучит счастливо и безумно.

Он вскакивает на ноги и устремляется обратно в спальню, а я плетусь за ним, все еще не в силах осознать новость о беременности, о ребенке, который будет нашим странным, чудесным, страшным сплавом. Он роется в глубине гардероба, и через несколько секунд извлекает оттуда плоскую, изящную коробку, которую торжественно кладет на шелковое покрывало.

«Что это?» — спрашиваю я, чувствуя, как сердце замирает в ожидании.

«Открой», — говорит он, и в его голосе слышится непривычное, почти детское нетерпение.

Я подхожу к кровати, машинально положив ладонь на еще плоский живот, не веря до конца, что внутри меня уже теплится новая жизнь, существо, созданное из этой тьмы, из этой жгучей страсти, из нашей с Роландом извращенной преданности. Он переминается с ноги на ногу, заламывая пальцы, и я никогда не видела его таким взволнованным, таким утратившим ледяное самообладание.

Дрожащими, непослушными пальцами я поднимаю крышку и раздвигаю слои тонкой, шелестящей бумаги. Под ней лежит платье. Белое, нежное, сшитое из такого тонкого шелка, что он кажется сотканным из лунного света. Фасон его прост и безупречно элегантен, и я с первого взгляда понимаю, что оно скроено точно по моим меркам, облегая каждую выпуклость и впадину. Крошечные, почти невидимые стежки, образующие швы, свидетельствуют о титаническом, ювелирном труде.

«Я сшил его для тебя. Сам», — произносит он, и его щеки слегка розовеют, что выглядит дико и трогательно на фоне его обычно бледного, аскетичного лица.

«Ты сделал это?» — переспрашиваю я, осторожно доставая воздушную ткань из коробки. Платье легкое как пух, но в моих руках оно кажется невероятно тяжелым от вложенного в него значения. Оно абсолютно лишено вычурности, кричащей роскоши того мини-платья Бланш, что висит где-то в гардеробной. Оно сшито не за деньги, а с любовью. Только для меня.

Я вспоминаю то утро, когда меня впервые вели под венец — мать с силой застегивала на мне пышное, пожелтевшее от времени платье, которое носила и она, и ее мать, платье-наследство, платье-проклятие.

«Оно идеально», — выдыхаю я шепотом, и в груди разливается волна такого острого, такого щемящего тепла, что глаза снова застилает влага. «Спасибо».

Мы одеваемся быстро, почти молча, оба охвачены одним и тем же лихорадочным возбуждением. Платье садится на меня как влитое, будто он снимал мерки с моего спящего тела, но разве он уже не изучил, не запечатлел в памяти каждый его сантиметр? Роланд знал мое тело лучше, чем я сама, с первого же прикосновения.

Тошнота не отступает, и я отказываюсь от завтрака. Мы выходим, и я веду нас по сельским дорогам на спортивной машине — той самой, что Эдвард когда-то припарковал в укромном уголке поместья, готовя свою ловушку. Теперь она служит нам. Роланд кладет свою большую руку мне на бедро, его пальцы впиваются в ткань платья и в кожу под ней, а его взгляд, горячий и сосредоточенный, согревает мне щеку.

«Мы встречаемся с тем же священником, который венчал Эдварда и Бланш?» — спрашиваю я, чтобы разрядить напряженную тишину.

«Церковь Святого Иоанна — единственная на этой стороне острова», — отвечает он, и его рука на моем бедре на мгновение замирает. «А отец Генри служит нашей семье… много лет».

По моей спине пробегает холодная, недобрая мурашка. «Не покажется ли ему странным, что Эдвард так скоро снова женится?»

«Семья Рочестеров владеет землей, на которой стоит церковь. И домом викария», — его тон меняется, становится гладким, холодным, аристократически-высокомерным. Именно так, я думаю, он говорил бы, если бы ему пришлось играть роль брата. «Отец Генри знает, что лишних вопросов задавать не стоит».

Я сдерживаю гримасу. Сколько бы месяцев ни прошло с тех пор, как Рочестер-старший исчез в пламени, этот голос всегда заставляет мою кожу покрываться ледяной испариной. Первые недели меня мучили кошмары, в которых он выжил, прокрадывался под домом и ждал своего часа, чтобы снова затащить меня в ад. Каждую ночь я просыпалась в холодном поту с криком о том, что чудовище здесь, оно рядом. Кошмары отступили лишь после того, как Роланд однажды отвел меня к обугленным