Замочная скважина - Джиджи Стикс

это лицо как маску, как вторую кожу. Отличия есть — они тонкие, но фундаментальные. Его черты грубее, будто отточены не высокомерием и жестокостью, а годами физического труда, боли, лишений. Вокруг его глаз и рта залегла сеть мелких морщин — не от смеха, а от постоянного напряжения, от привычки стискивать зубы. И поза… Поза совсем другая. Рочестер нес свое тело как король, расправив плечи, высоко подняв подбородок, с холодным, всевидящим взглядом хозяина мира. Роланд стоит настороженно, плечи слегка ссутулены, будто ожидая удара, взгляд напряженный, глубокий, полный той тихой, выстраданной мудрости, которой у его брата не было и в помине.

«Я выгляжу чудовищно?» — шепчет он, и в этом шепоте — вся его уязвимость, весь страх быть отвергнутым.

«Нет, — выпаливаю я немедленно, без тени сомнения. — Никогда».

Роланд отводит взгляд, его взгляд скользит по стене, по полу, куда угодно, только не на меня. Стыд, окутавший его, почти осязаем, тяжелой мантией висит на его плечах. И я понимаю почему. Это не просто лицо брата. Это лицо убийцы, насильника, тюремщика, того, кто мучил его три десятилетия. Надеть его — все равно что добровольно натянуть на себя кожу своего мучителя.

«Посмотри на меня, — повторяю я, и в голосе моем звучит та же сталь, что и в его, когда он приказывал. — Сейчас».

Он делает глубокий, дрожащий вдох, будто набирается храбрости перед казнью, и медленно возвращает взгляд мне в глаза. В его темных, почти черных зрачках я вижу тот же животный страх, что когда-то жил и во мне, когда я смотрела в зеркало и видела лишь добычу, вещь, призрак.

«Ты не твой брат, — говорю я, и каждое слово — не комплимент, а констатация факта, клятва. — После всего, что мы пережили вместе. После всего, что ты сделал, чтобы защитить меня. После той крови, что нас связала. Я никогда не смогу увидеть в тебе монстра. Никогда».

Он снова пытается отвернуться, но я крепче сжимаю его лицо в ладонях, не позволяя, заставляя его принять эту истину, этот дар.

«Но ты видела, как я убил его, — бормочет он, и его голос полон самоистязания. — Моррисона. Ты видела, на что я способен. Разве тебя не тошнит от этого? Разве ты не боишься?»

«Мы оба убийцы, — отвечаю я резко, безжалостно, обнажая эту страшную правду, что стала нашим общим клеймом. — Мы сделали то, что должны были сделать, чтобы выжить. Чтобы защитить то, что наше. В этом нет чистоты. Только необходимость».

Роланд не отвечает. Но по его короткому, прерывистому дыханию, по дрожи, что пробегает под моими ладонями, я понимаю — внутри него идет война. Он не такой, как я. Я сожгла заживо двух мужчин. Я не колебалась. Не дрогнула. Просто поднесла спичку к бензину и позволила пламени сделать свою грязную работу. Оба они угрожали мне чем-то хуже смерти — вечным рабством, потерей себя, медленным угасанием в чьих-то руках. Роланд же терпел тридцать лет. Тридцать лет ада, не поднимая руки на своего тюремщика. И я никогда, никогда не осужу его за то, что он размозжил череп тому, кто поднял руку на меня.

Привстав на цыпочки, я притягиваю его лицо к своему и прижимаюсь губами к его губам. Он замирает, целая вечность нерешительности, а затем из его груди вырывается глубокий, сдавленный стон — звук капитуляции, освобождения, голода. И он растворяется в поцелуе, отвечая мне с такой яростной, отчаянной нежностью, что у меня темнеет в глазах.

«Ты нужна мне больше, чем воздух, — шепчет он мне в губы, и его слова влажные, горячие, полные исповеди. — Ты единственный человек в этом проклятом мире, с которым я чувствую себя человеком, а не зверем в клетке, не тенью, не призраком. С тобой я наконец-то могу быть просто мужчиной. Твоим мужчиной».

Он запускает пальцы в мои волосы, сжимая пряди почти до боли, и снова целует меня, и в этом поцелуе — вся его накопленная за десятилетия тоска, вся ярость, вся невысказанная любовь. Он притягивает меня к себе так сильно, что кости трещат, словно пытаясь вобрать меня внутрь себя, сделать частью своего существа, чтобы прогнать демонов, что шепчутся в темных углах его памяти.

Мы вваливаемся в спальню, спотыкаясь, не разжимая объятий. Полотенце соскальзывает с его бедер, падает беззвучно на ковер, обнажая все его тело — длинные, рельефные мышцы, покрытые той же паутиной шрамов, что и грудь, и стройный, мощный член, уже твердый и тяжелый от желания. Я провожу руками по его плечам, по грудной клетке, прослеживая пальцами каждый рубец, каждую бороздку — следы ожогов, порезов, давно заживших ран, скрывающихся под редкой темной порослью волос на теле.

«Я люблю тебя, Аннализа Берлингтон, — говорит он, и его голос хриплый, сорванный от желания и чего-то большего, какого-то благоговейного трепета. — До потери рассудка. До конца».

Я шепчу это в ответ. Не потому, что должна. Не потому, что это ожидается. А потому, что это — единственная правда в этой комнате, кроме наших шрамов. «Я тоже тебя люблю, Роланд. Больше всего на свете».

Он весь напрягается, как струна, глаза его расширяются, и в них вспыхивает дикий, невероятный огонь. «Повтори, — приказывает он, и голос его звучит грубо, будто его рвет изнутри. — Медленнее. Чтобы я поверил».

«Я… люблю тебя», — повторяю я, растягивая слова, вкладывая в них всю свою искалеченную, но живую душу.

«Не говори этого, если не чувствуешь, — рычит он, и в его глазах мелькает настоящая, животная паника. — Потому что если ты это скажешь и будешь иметь в виду это… я никогда не перестану тебя хотеть. Никогда не выпущу. Ты станешь моим воздухом, моей болезнью, моим единственным спасением и проклятием. Ты понимаешь?»

Мой пульс взрывается где-то в горле. Та жажда, что звучит в его голосе, должна пугать. После долгих лет с мужчинами, которые бросали меня, использовали, забывали, мне нужно, чтобы меня хотели именно так — отчаянно, безумно, с готовностью разрушить мир ради обладания. Я провожу рукой по его груди, чувствуя под ладонью бешеную дрожь, и встречаю его взгляд, в котором пылает целый ад страсти.

«Роланд, я люблю тебя. Только тебя. Всегда», — говорю я, и это не клятва, а приговор. Нам обоим.

Его дыхание срывается, становится прерывистым, хриплым. Хватка на моей талии усиливается до боли, его пальцы впиваются в плоть сквозь ткань. Я чувствую, как