Замочная скважина - Джиджи Стикс

Я поворачиваюсь в его объятиях и утыкаюсь лицом в его порванную, окровавленную рубашку, чувствуя, как всё моё тело мелко дрожит, будто в лихорадке.

— Что мы будем делать теперь? — шепчу я в ткань, и мой голос звучит чужим, маленьким.

Он гладит меня по волосам, по спине, и его прикосновения, такие нежные после только что совершённого убийства, разрывают мне душу пополам.

— Ты понимаешь, почему я это сделал? — спрашивает он тихо, и в его голосе нет оправданий, только вопрос.

Я с трудом сглатываю, мысленно перебирая возможные последствия. Ещё один мёртвый полицейский. Ещё одно дело, которое привлечёт внимание. Ещё одна причина для бегства, для жизни в вечном страхе.

— Он причинил бы тебе боль, — говорит Роланд, слегка отстраняясь и беря моё лицо в свои большие, окровавленные ладони. — Этот человек помогал Эдварду десятилетиями. Скрывал убийства. И он поступил бы с тобой точно так же, как Эдвард с другими. Я не мог этого допустить. Я обязан защищать тебя. И я убью любого, кто попытается отнять тебя у меня. Любого.

Его слова должны были бы вселить леденящий ужас. Любая женщина в здравом уме должна была бы отшатнуться от такого признания, от такой собственнической, всепоглощающей ярости. Но то, что он только что сделал… это самое близкое к безусловной, жертвенной любви, что я когда-либо испытывала в своей жизни. Я снова приникаю к нему, черпая утешение в этой силе, в этой готовности переступить любую черту ради меня, пока первая волна паники не отступает, уступая место холодной, трезвой реальности.

Роланд только что убил полицейского. За нами будут охотиться. Даже если мы сможем как-то доказать самооборону, это привлечёт свет прожекторов к моему прошлому, к его личности, ко всему, что здесь произошло. Я отстраняюсь и смотрю на тело Моррисона, безвольно распростёртое на полу среди обломков мебели и книг.

— Его напарники… коллеги. Они придут его искать, — говорю я, и голос звучит уже более ровно.

Роланд переводит взгляд с меня на мёртвого полицейского, и в его глазах я вижу не раскаяние, а холодную, практическую расчётливость.

— Я спрячу его с остальными. Но сначала… сначала нам нужно проверить подвал. Если Эдварду удалось выбраться из огня через туннель, он может быть там. Запертым. Или… ждущим.

От одного напоминания о том, что Рочестер может быть жив, по моей спине пробегает ледяная дрожь. Этот ублюдок угрожал запереть меня в тюрьме, из которой нет выхода. Если он узнает про Моррисона, если он выжил… он использует это как совершенное оружие в своём арсенале психологических пыток.

Я встречаюсь взглядом с Роландом. В его глазах, несмотря на боль, усталость и кровь, горит та же решимость, что и в моих. И любовь. Странная, уродливая, опасная, но настоящая.

Собрав волю в кулак, я вздёргиваю подбородок.

— Тогда давай покончим с этим. Я устала бегать. Устала бояться.

Роланд кивает, коротко, резко.

— Держись рядом. Если Эдвард там, внизу… он будет отчаянным. А отчаявшиеся люди — самые непредсказуемые и самые опасные.

СОРОК ПЯТЬ

Адреналин, что секунду назад горел в крови кислотным огнем, выветрился, испарился, оставив после себя лишь голый, костлявый страх, обнажив нервы, которые теперь звенели, как натянутая струна. Единственное, о чем мой разум мог цепляться в этом вакууме — что мы обнаружим, когда навсегда избавимся от тела Моррисона. Рочестер может быть там, в глубине того коридора, уже оправившийся от раны в голову, затаившийся в темноте и собирающийся с силами для последней, решающей атаки.

Роланд, не сказав больше ни слова, с мрачной, сосредоточенной силой тащил безжизненный груз через холл, и его мускулы напрягались под тонкой тканью рубашки от нечеловеческого усилия. Я шла следом, уставившись взглядом в черно-белые мраморные плиты пола, с идиотским, истерическим облегчением отмечая, что на их холодной поверхности не было алых брызг — по крайней мере, это означало меньше уборки, меньше следов, меньше доказательств. Мои руки все еще дрожали, предательски мелко вибрируя, и я судорожно сжимала пальцы, пытаясь взять себя в руки. Я никогда раньше не помогала скрывать убийства, не участвовала в этом мерзком, интимном ритуале сокрытия, но мысль о том, что этот ублюдок получил по заслугам, жгла мне душу черным, праведным пламенем.

«Хочешь, я возьму ноги?» — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно в гробовой тишине зала.

«Нет», — лишь отрывисто бросил он в ответ, не останавливаясь.

Мертвый вес Моррисона делал его движения неуклюжими, почти комичными, если бы не жуткий контекст, и на его висках, на лбу под темными прядями волн выступили капельки пота, сливаясь и стекая по лицу. Голова мертвого полицейского была запрокинута назад под неестественным, сломанным углом, а его бледные, остекленевшие глаза бессмысленно уставились в лепнину потолка, отражая тусклый свет, словно мутные камешки.

«Как ты думаешь, чего он действительно хотел, — спросила я, пытаясь заглушить панику словами, — кроме того, что был психопатом-насильником?»

«Вероятно, аванс за наследство Ингрэма, — глухо пробормотал Роланд, и его дыхание было тяжелым, свистящим. — Или просто удовольствие. Для таких, как он, это часто одно и то же».

«Они… они когда-нибудь делили жертв?» — вырвалось у меня, и я тут же пожалела, потому что его хватка на мгновение ослабла, а лицо исказила тень невыносимой боли.

«Иногда, — ответил он после мучительной паузы. — Но только после того, как Эдвард… сломал женщину и был готов к финалу. Если бы я знал, что этот полицейский вцепится именно в тебя, что он осмелится поднять на тебя руку… я бы никогда не позволил тебе открыть ту дверь. Никогда».

«Что это значит?» — прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает ледяная змейка.

«Я думал… я рассчитывал, что ты будешь в безопасности в самом начале цикла убийств моего брата. Пока его одержимость свежа, пока он еще наслаждается погоней, а не… разделом добычи».

Цикл. Слово повисло между нами, тяжелое и отравленное. Я лишь кивнула, не в силах вымолвить что-либо в ответ.

Он перехватил мертвое тело поудобнее, его сухожилия натянулись, как канаты, и он снова зашагал, превозмогая отвратительную тяжесть. «Я слишком сильно люблю тебя, — выдохнул он так тихо, что я едва расслышала, — чтобы позволить тебе снова попасть в лапы зверя. Никогда больше».

Моя грудь сжалась от этих слов так сильно, что