Замочная скважина - Джиджи Стикс

«Его не было в туннелях. И подвал… пуст. Кроме…» Он не договаривает, но ему и не нужно. Я уже знаю, о чем он. О тех телах, что годами копились в каменных мешках, о тех безымянных женщинах, что теперь составляют компанию Моррисону в его вечном, сыром покое.

«Ты был прав, — выдыхаю я, чувствуя, как из меня уходит последний спазм страха. — Он действительно погиб в том пожаре».

«Ты уверена?» — спрашивает он, и в его собственном голосе я слышу ту же хрупкую, почти непозволительную надежду, что трепещет и во мне.

Роланд кивает, и его глаза закрываются на долгую секунду. Когда он выдыхает, это похоже на стон, на изгнание духа. «Эдварда больше нет. Мы наконец свободны».

Следующие несколько дней сливаются в единый, затяжной туман, странную смесь адреналинового похмелья и наркотической, непривычной безмятежности. Мы убираем в кабинете и коридорах каждый след драки — стираем с мрамора невидимые пятна, прячем осколки фарфора, выбрасываем в пламя камина все, что может намекнуть на насилие. Мы отвозим машину Моррисона на другом конце острова, в глухой природный заповедник, и оставляем ее там, будто железного пса, выпущенного на волю, чтобы он ржавел в объятиях папоротников и мха. А потом мы погружаемся в странную, новую рутину — рутину двух влюбленных, которые только учатся жить, не оглядываясь через плечо, не прислушиваясь к каждому скрипу половиц.

Мы с Роландом говорим часами — неспешно, глубоко, открывая друг другу те пласты души, что раньше были скрыты под панцирем выживания. Мы касаемся друг друга просто так, без спешки и отчаяния, изучая карту шрамов и родинок, как первооткрыватели. Мы занимаемся любовью в кровати Рочестера в его же кабинете, на том самом диване, где он когда-то планировал свои жестокие игры, в каждой комнате, где он когда-то был неоспоримым хозяином, а теперь власть перешла к нам, отмечена нашими телами, нашими стонами, нашим потом.

Но наш хрупкий, новорожденный мир оказывается недолговечным. Мир за стенами поместья не забыл о нас.

Через три дня после того, как Моррисон нашел свой конец в каменных недрах, приходит толстый конверт с гербовой печатью. Письма от адвоката Бланш. Требование о встрече для обсуждения наследства покойной миссис Рочестер. По ее завещанию все состояние переходит к законному супругу, а поместье, как хищный, ненасытный зверь, все еще требует денег, все еще балансирует на краю финансовой пропасти.

Решение очевидно, как удар ножа. Оно логично, неизбежно и от этого в сто раз страшнее. Роланд должен перестать быть Роландом. Он должен стать Эдвардом Рочестером — юридически, финансово, социально. Только так он сможет претендовать на деньги Бланш, спасти поместье от банкротства, дать нам шанс построить здесь жизнь. Это единственный путь, щель в стене, ведущая к спасению. И цена — его лицо. Его имя. Его прошлое.

Вот почему я сейчас стою под дверью ванной, прислушиваясь к его тяжелому, почти рыдающему дыханию из-за дерева.

«Роланд, — я прижимаю ладонь к прохладной поверхности, как будто могу передать ему тепло, стойкость. — Тебе нужно выйти. Показаться мне».

«Я выгляжу ужасно, — доносится его голос, и в нем слышна настоящая, горькая горечь, отвращение к самому себе. — Как пародия. Как кошмар».

«Ты этого не узнаешь, пока я тебя не увижу», — настаиваю я, и мой голос звучит тверже, чем я чувствую.

На несколько секунд воцаряется тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, сдавленными всхлипами, которые он пытается заглушить. Мое сердце сжимается в ледяной ком. Я представляю его лицо, изуродованное, покрытое такими же жуткими рубцами, как и грудь, кожу, стянутую грубым шрамом, отсутствующие части. Неважно. Даже если это так, даже если под этой дверью скрывается истинное лицо монстра, моя любовь — странная, искалеченная, выросшая из тьмы — не дрогнет. Не отступит.

«Роланд. Иди ко мне. Пожалуйста», — говорю я, и это уже не просьба, а приказ, протянутая рука в темноте.

Тихий вздох, полный капитуляции. «Хорошо».

Щелчок замка звучит громко, как выстрел. Дверь медленно отворяется.

Роланд выходит. Он обнажен, если не считать белого полотенца, низко повязанного на бедрах. Он держит голову опущенной, подбородок почти касается груди, а плечи подняты к ушам, будто пытаясь спрятаться в себе. Борода, та самая, что скрывала нижнюю часть его лица все эти недели, исчезла. Темные волосы, еще влажные, зачесаны назад, открывая лоб. Но я все еще не вижу его лица — он упрямо не поднимает взгляд.

«Посмотри на меня, — шепчу я, и воздух в комнате становится густым, тяжелым. — Пожалуйста».

Он замирает, будто собираясь с силами для прыжка в бездну. Потом, медленно, с видимым усилием, откидывает голову назад.

Я кладу обе руки на его грудь, на знакомый рельеф шрамов под моими ладонями, и чувствую бешеный, хаотичный стук его сердца, бьющегося как птица в клетке.

«Чего ты боишься? — говорю я, заставляя каждое слово звучать ясно и неоспоримо. — Мы видели друг друга в самом неприглядном, самом отвратительном виде. Ты не можешь отвернуться от меня сейчас».

Он сглатывает, и кадык резко дергается. И наконец, наконец, выпрямляется и смотрит мне прямо в глаза.

От этого взгляда у меня по всему телу, от макушки до пят, пробегает ледяная, тошнотворная волна. Я едва удерживаюсь на ногах.

Сходство не просто велико. Оно пугающе, неестественно, как дурной сон. У него тот же аристократический, с горбинкой нос. Те же высокие, резкие скулы, что кажутся высеченными из мрамора. Тот же жесткий, бесчувственный изгиб губ, который я видела на портретах и в своих кошмарах. Это лицо Эдварда Рочестера. Точная копия.

«Ты… ты не говорил мне, что вы близнецы», — выдыхаю я, и голос мой звучит чужим, плоским.

Он морщится, и его губы искажает гримаса чистого, физического отвращения. «Мы не похожи. Не совсем».

У меня сжимается грудь от этого жалкого, отчаянного отрицания. Они похожи до мучительной боли. Но, возможно, Роланд прав в другом смысле — он не видел своего собственного лица, чистого от щетины, с тех самых пор, как стал мужчиной. Может, он просто забыл.

Я медленно поднимаю руки и кладу ладони ему на щеки, заставляя его замереть. Мои пальцы чувствуют напряженные мышцы челюсти, биение пульса у виска. Я смотрю. Вглядываюсь сквозь первый шок, сквозь пелену ужасного узнавания.

И Роланд, в каком-то смысле, прав. Он — не его брат. Но он мог бы носить