Замочная скважина - Джиджи Стикс

«Потому что, когда я войду, я не остановлюсь. Не замедлюсь. Не буду жалеть. Пока не наполню тебя до краев. Пока не оставлю в тебе себя. Пока не буду уверен, что ты зачала». Он прижимается чуть сильнее, и головка входит на сантиметр, заставляя меня вздрогнуть. «Я хочу слышать, как ты рыдаешь, когда принимаешь меня всего. Хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня в конвульсиях, выкрикивая мое имя».

«Красный, — выдыхаю я, и это слово звучит как заклинание, как ключ. — Стоп-слово — красный».

«Хорошая девочка, — одобряет он, и в его глазах вспыхивает что-то темное, триумфальное, безумное. Удовлетворение абсолютной власти. Или, может быть, просто любовь, искаженная до неузнаваемости. — Моя хорошая, послушная девочка».

И он входит. Не медленно, не нежно. Жестко. Глубоко. Разрывая меня на части и собирая заново.

Я вскрикиваю — грубый, разбитый звук, полный шока, боли и абсолютного, невыразимого наслаждения.

Он заполняет меня полностью, до самого предела, заставляя внутренние мышцы растягиваться, приспосабливаться, принимать его необъятность. Я задыхаюсь, когда он сжимает мои запястья, пригвождая к месту, лишая малейшей возможности отступить. И он начинает двигаться. Набирая темп, он трахает меня без малейшей жалости, без сдержанности, все время нашептывая на ухо грязные, прекрасные, ужасные обещания, от которых у меня сводит пальцы на ногах и темнеет в глазах.

«Ты будешь принимать этот член, как принимала все остальное — потому что должна, чтобы выжить. А потом — потому что захочешь. Я буду накачивать тебя своей спермой снова и снова, пока твой живот не округлится от моего потомства. И тогда каждый, кто посмотрит на тебя, поймет. Поймет, как хорошо ты его принимаешь. Как глубоко». Он дышит мне в ухо, его губы касаются мочки, а слова жгут, как раскаленные угли.

Толстая головка его члена с каждым мощным толчком задевает то одно, то другое сокровенное место внутри, отчего я вздрагиваю, как оголенный провод, и стон становится непрерывным, хриплым ручьем. Я бешено двигаю бедрами навстречу, уже на грани, отчаянно нуждаясь в последней искре, но он меняет угол, замедляется, мучая.

«Ты хочешь кончить, малышка?» — спрашивает он хриплым, полным сладострастия голосом.

«Да! — плачу я, уже не в силах сдерживаться. — Пожалуйста!»

«Тогда скажи мне, как сильно. Скажи, как сильно ты хочешь выносить моих детей. Скажи, что останешься здесь, в этих стенах, со мной. Навсегда».

Мое сердце, это изувеченное существо, переполняет дикая, темная эйфория. Роланд хочет меня так же отчаянно, так же безумно, как я хочу его. В нем — не просто страсть, а потребность создать, утвердить, присвоить. И в этом — мое спасение. Моя безопасность. Мое будущее, наконец-то обретшее плоть и кровь.

«Я хочу всего этого, — задыхаюсь я, и слезы катятся по вискам, смешиваясь с потом. — Всего, что ты можешь дать».

«Скажи мне. Четко». Его движение почти останавливается, он держит меня на краю, где боль и удовольствие становятся неразличимы.

«Пожалуйста… сделай меня беременной, — умоляю я, и мой голос звучит разбито, беззастенчиво, как молитва грешника. — Я хочу носить твоего ребенка. Наполни меня собой».

Его глаза вспыхивают белым огнем. Что-то в нем рвется, какая-то последняя преграда. Он входит в меня с новой силой, его толчки становятся дикими, жадными, абсолютно неконтролируемыми, животными. «Такая хорошая, послушная девочка… умоляющая о моем семени. Я наполню тебя так глубоко, что ты будешь истекать мной несколько дней. Будешь чувствовать меня внутри, даже когда я буду далеко».

От его слов, от этой картины, по всему моему телу пробегает длинная, сладкая судорога. Я никогда в жизни не хотела ничего так сильно, как этого — быть отмеченной, наполненной, навсегда принадлежащей этому мужчине, который прошел через ад, чтобы найти меня.

«Поместью нужна хозяйка, — рычит он, и его ритм сбивается, становится хаотичным, он уже на краю. — И наследник. И ты дашь мне и то, и другое. Я сделаю тебя такой круглой, такой полной, что ты не сможешь уйти от меня, даже если захочешь. Не сможешь и шагу ступить без моего ребенка в утробе».

«У тебя есть я, Роланд, — лепечу я, цепляясь за него, как утопающий. — Я никогда не уйду. Не смогу».

«Правильно. Потому что ты будешь привязана ко мне навсегда. Связью крови. Плоти». Его тело напрягается, мускулы каменеют под моими ладонями. «Я наполню твои сиськи молоком… заставлю твой живот туго натянуться от моего ребенка… И все будут знать. Все будут видеть, что ты — моя. Моя собственность. Мое творение».

Образ, который он рисует — вечной связи, вечного обладания, жизни, сплетенной из нашей темной любви, — добивает меня. Я кончаю под ним с громким, разбитым криком, волны удовольствия, острого как боль, пронзают каждое нервное окончание, сводят мышцы живота в судороге, заставляют сжиматься вокруг него так сильно, что он стонет. И через несколько секунд он следует за мной, с глухим рыком вонзаясь в самую глубину и изливая в меня поток горячей, густой жидкости, заполняя меня до краев, метя изнутри.

После этого мы лежим, переплетенные, и наше тяжелое, прерывистое дыхание постепенно выравнивается, сливаясь в один ритм. Его рука лежит на моем еще плоском животе, ладонь теплая и тяжелая, будто он уже ощущает под ней обещанную жизнь, уже представляет, как она будет расти, округляться.

«Мы будем счастливы здесь, вместе, — шепчу я ему в грудь, и мои губы касаются шрама над его сердцем. — По-своему».

«Более чем счастливы, — отвечает он, и его голос звучит устало, но без тени сомнения. Он крепче обнимает меня за талию, прижимая к себе. — У нас будет все. Деньги. Поместье. Жизнь, которую мы заслуживаем после всего этого ада».

Я улыбаюсь, уткнувшись лицом в его кожу, и уже начинаю планировать, строить воздушные замки на фундаменте из крови и лжи. Благодаря наследству Бланш, благодаря этой новой, страшной личности — Эдварду Рочестеру, — который теперь будет моим мужем, у нас будет богатство. Безопасность. Респектабельность, купленная ценой его лица.

Но самое главное — мы есть друг у друга.

Два убийцы. Два выживших. Связанные невидимой нитью взаимного спасения, общей вины и этой странной, искалеченной любви, что выросла на удобренной страхом и кровью почве.

И если кто-то — когда-нибудь, как-нибудь — поставит под угрозу то, что мы построим, то мы уже доказали миру и самим себе, на что мы готовы пойти, чтобы защитить свое. До конца. Без пощады. Без сожалений.

В этом наша