Замочная скважина - Джиджи Стикс

«Встретимся в столовой через полчаса. Поздний завтрак».

«А «бакс физз» будет?» — хихикаю я, вспоминая его странные, волшебные настойки.

«Ни в коем случае, — он сурово кладет руку мне на живот. — Теперь тебе нужна только здоровая пища».

Посмеиваясь, я взбегаю по лестнице, охваченная внезапным, непреодолимым желанием проверить это тайное место. В это время дня главная спальня залита потоками солнечного света, в которых медленно танцуют мириады пылинок, превращая комнату в подобие волшебного, зыбкого сна. Я, Аннализа Берлингтон, а теперь, наверное, уже Рочестер — хозяйка всего этого. Я подхожу к высокому зеркалу в позолоченной раме и оттягиваю ткань платья на талии, вглядываясь в свое отражение. Теперь, когда я смотрю внимательно, мой живот кажется чуть более округлым, выпуклым. Все это время я списывала изменения на счастье, на сытую, спокойную жизнь без бегства и страха. Теперь же сердце замирает в груди от мысли о маленьком существе, которое скоро соединит нас еще прочнее. Хотя, судя по тому, что Роланд нашептывает в пылу страсти, он мечтает видеть меня беременной постоянно.

Я осторожно ощупываю резной край рамы, и мои пальцы натыкаются на маленький, почти неощутимый металлический рычаг. Когда я нажимаю на него, раздается тихий щелчок, и вся зеркальная панель бесшумно отъезжает в сторону, открывая темный проем. За ним — небольшая комната, примерно три на четыре метра. Достаточно, чтобы разместить кроватку и пеленальный столик. Свет проникает сюда из высокого, узкого окна, освещая ряд полок вдоль дальней стены.

Это действительно идеально. Я уже мысленно раскрашиваю стены в нежные цвета, заполняю пространство мягкими игрушками и книжками со сказками.

Я собираюсь уже выйти, но взгляд мой падает на одинокий, толстый том в кожаном переплете, покоящийся на полке. Любопытство — вечный мой грех — берет верх. Я подхожу и открываю книгу на первой странице.

Это фотоальбом. На пожелтевшем от времени снимке запечатлен мужчина сурового, жестокого вида, одетый в темный, строгий костюм, жилет и галстук-бабочку. Его черты обрамлены невероятно густыми, почти театральными бакенбардами. Под фотографией аккуратным, вычурным почерком выведено: ЭДВАРД ФЭРФАКС РОЧЕСТЕР.

«Должно быть, далекий предок», — бормочу я себе под нос.

На следующей странице — свадебная фотография. Тот же суровый Рочестер в цилиндре и черном фраке, а позади него — женщина в длинном платье с высоким воротником и густой вуалью, полностью скрывающей лицо. Единственная подпись внизу гласит: СВАДЬБА, 1847.

«Значит, его пра-пра-… — я машу рукой, сбиваясь в подсчетах поколений.

На следующих страницах — их дети: мрачные, надменные мальчики, вырастающие в таких же мрачных мужчин, женящиеся на безымянных, бледных женщинах, которые рожают им новых наследников. Фотографии постепенно сменяются от сепии к черно-белым, а затем и к цветным. Я почти перестаю вглядываться, пока не дохожу до снимка, на котором запечатлен мужчина, поразительно, до жути похожий на Эдварда Рочестера, но одетый в одежду семидесятых-восьмидесятых. Подпись: ГЕНРИ РОЧЕСТЕР.

«Их отец? — шепчу я. — Должно быть».

Я изучаю его резкие, словно высеченные из гранита черты, отмечаю те же высокие скулы, тот же аристократический, жестокий изгиб носа. Это тот самый монстр, который отправил Роланда в тюрьму за смерть сестры, позволив настоящему убийце продолжать свою кровавую работу. Его глаза на фотографии кажутся еще холоднее, еще бездоннее, чем у сына.

Я переворачиваю страницу — и дыхание застревает у меня в горле.

На фотографии Генри Рочестер стоит, положив руки на плечи троих детей, на фоне огромного, знакомого по библиотеке камина. Адель узнать легко — те же светлые кудри, та же фарфоровая бледность. Ей лет пять, она улыбается в камеру, показывая дырочку от выпавшего зуба, живая, сияющая — полная противоположность тому ужасному, иссохшему созданию, запертому в комнате наверху.

Эдварду лет десять. Он — уменьшенная, но уже идеально отточенная копия отца: те же холодные, оценивающие глаза, тот же жесткий, беспощадный изгиб губ, хищник, проходящий обучение.

Но от вида третьего ребенка у меня леденеет кровь.

Он одного роста с Эдвардом, но с густыми, вьющимися волосами огненно-рыжего цвета, веснушками, рассыпанными по носу и щекам, и улыбкой такой яркой и открытой, что она, кажется, освещает собой всю фотографию. Его глаза — того же бледно-голубого, почти прозрачного оттенка, что и у Адель.

Подпись под фотографией гласит: ГЕНРИ, ЭДВАРД, АДЕЛЬ И Роланд РОЧЕСТЕР.

Роланд?

Я хмурюсь, чувствуя, как учащается пульс. Дрожащими, непослушными пальцами я листаю дальше. Вечеринки по случаю дня рождения. Рождественские утра. Катание на пони. На каждой фотографии — одна и та же семья. Иногда все вместе, иногда порознь, но рыжеволосого мальчика всегда называют Роланд РОЧЕСТЕР. И на каждой фотографии у него — те самые кудрявые, огненные волосы, как у сиротки Энни, той самой, что якобы стала матерью Роланда.

Воздух с гулом вырывается из моих легких. Я листаю быстрее, почти рвя страницы. Последняя фотография в альбоме останавливает мое сердце, вышибает из него последний удар.

На ней Эдвард и Генри стоят у двух небольших, жутко знакомых надгробий на кладбище. На заднем плане, отвернувшись, рыдает в платок женщина в черном платье — в точности такой же униформе служанки, какую носила я, и какую носил скелет на чердаке.

Надгробия — детского размера. Я не могу разобрать имена. Это неважно, потому что Роланд уже рассказывал мне историю о том, как его отец инсценировал его смерть в детстве. Но я не могу оторваться от этого рыжеволосого мальчика.

Единственные другие семейные фотографии, которые я видела в этом доме, были в комнате Адель. С того самого дня, как он показал мне ее труп. Я должна увидеть их снова. Я должна сравнить.

С бешено колотящимся сердцем, от которого темнеет в глазах, я швыряю альбом обратно на полку, прохожу через зеркальный проем и почти выбегаю из спальни.

Я не заходила в ту комнату с самого дня открытия правды об Адель. Одна мысль о том, чтобы снова увидеть это высохшее, застывшее в улыбке чудовище, заставляет мою кожу покрываться гусиной кожей, но я должна посмотреть на те фотографии. Мне нужно сравнить.

Коридор тянется передо мной бесконечной, темной галереей, где портреты мертвых Рочестеров следят за мной с высоты своих рамок тяжелыми, безжизненными взглядами. Пульс бьется в висках оглушительно, заглушая собственные шаги.

Мои ноги замирают у знакомой двери, отказываясь идти дальше. Рука инстинктивно хватается за еще