Замочная скважина - Джиджи Стикс

Именно тогда мой взгляд упал на маленькую, потертую записную книжку, лежавшую на камнях у моих ног. Она, должно быть, выскользнула из кармана Моррисона, когда его тащили.

Движимая слепым, иррациональным любопытством, я подняла ее. Кожаный переплет был жирным на ощупь. Я раскрыла ее и начала листать дрожащими пальцами. Большую часть составляли сухие полицейские записи, датированные последними неделями, скучные отчеты и пометки.

Но потом я увидела свое имя. Написанное заглавными буквами, жирно, как заголовок.

Ниже, аккуратным, безличным почерком, была выведена информация обо мне, выверенная до мелочей: имя при рождении — Мэри Джейн Рид. Имена родителей — Джанет и Джеймс Рид. Он раскопал даже имена моих сестер и брата: Диана, Мэри и Джон. Холод начал ползти по моей спине.

Я читала дальше, и буквы плясали перед глазами: дата моего замужества за Мэтью Эйром. Дата пожара и скрупулезный список погибших. Затем пошел перечень имен — моих бывших любовников, спонсоров, последним в списке стояло имя Жилберто Агостини. Я качнула головой, ощущая приступ тошноты. Я и понятия не имела, что это его полное имя. Он был просто Жиллем, мимолетной теплотой в долгой череде отчаяния.

Но вывод, аккуратно подведенный в конце краткого досье, заморозил кровь в моих жилах, превратил ее в ледяную стужу:

«Объект считается пропавшим без вести в течение девяти лет и одиннадцати месяцев, не поддерживает контактов с семьей. Судя по биографии, правоохранительные органы и гражданские лица активного поиска предпринимать не будут. Идеальный кандидат».

Я резко, со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы, и в груди что-то болезненно оборвалось.

Я всегда была всего лишь добычей. Профилем в блокноте, а не человеком. Просто еще одной девушкой-призраком, у которой не было будущего и некому было скучать. Вся моя грешная, отчаянная жизнь свелась к контрольному списку в блокноте хищника, к нескольким строчкам, определяющим мою пригодность для смерти.

Так вот как это работало. Рочестер не нанимал наугад отчаявшихся женщин с темных переулков. Нет. Сначала приходил Моррисон со своим блокнотом и своими связями. Он изучал, проверял, отсеивал. Убеждался, что никому не будет дела, когда мы исчезнем, что наш крик не услышит никто, кроме холодных стен Рочестер-Мэнора.

Мне не просто не повезло. Я не просто оказалась не в том месте и не в то время. Меня специально выбрали. Отобрали, как скот на убой.

Сжав челюсти до боли, я перевернула страницу. Моррисон исписал ее грязными домыслами о моем прошлом, подробностями о якобы работе в эскорте. Он выставлял меня женщиной, которая торговала собой за деньги, тогда как на самом деле я лишь искала хоть какой-то опоры, клочка безопасности в свободном падении. Большая часть этого была искаженной, гнусной ложью, призванной оправдать в его больном сознании то, что должно было со мной случиться.

И что, черт возьми, подумает Роланд, если прочтет эту извращенную, оскорбительную версию моей истории? Увидит ли он в этих строчках ту, кем я была — загнанную, отчаявшуюся, выживающую? Или лишь грязь, которую намеренно размазал по страницам мертвый полицейский?

По моей спине пробежала ледяная, тошнотворная дрожь. Я не могу допустить, чтобы он это увидел. Не сейчас. Не после всего.

Грудь сжимала такая паника, что я едва дышала. Я вгляделась в густую, непроглядную темноту коридора, пытаясь уловить звук его возвращающихся шагов, но слышала лишь бешеный стук собственного сердца в ушах.

Ему не нужно было знать о каждом имени в этом длинном, печальном списке. Не нужны были эти грязные, лживые заметки, которые могли отравить то хрупкое, едва зародившееся доверие, что было между нами. Наше прошлое было нашим кладбищем, и некоторые могилы лучше оставить нераскопанными.

Звуки волочения, глухие и влажные, становились все тише, по мере того как Роланд уходил все дальше вглубь, к тому ужасному подземному кладбищу, что возвел там его брат. У меня было, может быть, две минуты. Не больше.

Дрожащими, но решительными руками я вырвала из блокнота страницы — те, что были обо мне, — и начала рвать их. Сначала на четверти, потом на мелкие, нечитаемые клочки, пока мои пальцы не онемели от усилия. Я засунула эти бумажные свидетельства моего прошлого, эту улику, в карман платья, чувствуя, как они безжизненно шелестят, словно опавшие листья. Пусть Моррисон гниет в своих подземных пещерах вместе со своей ложью. Пусть она съест его изнутри, как червь.

Через несколько минут из темноты донеслись шаги — тяжелые, усталые, но быстрые. Я выпрямилась, приняв максимально невозмутимое выражение лица, какое только могла изобразить, и приготовилась показать Роланду то, что осталось от блокнота — лишь невинные полицейские записи. Ничего более.

Некоторые секреты стоит хоронить глубоко. Глубже, чем тела. Глубже, чем страх. Глубже, чем сама правда.

СОРОК ШЕСТЬ

Я все еще вздрагиваю от звука его приближающихся шагов в каменном подземелье — тяжелых, размеренных, но теперь отдающихся в моей груди не облегчением, а новой, предательской виной. Потому что теперь моя очередь лгать. Лгать молчанием, этим актом уничтожения, лгать тем, что я скрываю от него кусочки собственного прошлого, зашитые в карман, как струпья.

Оторванные клочки бумаги в глубине кармана горят, словно раскаленные угли, прилипшие к коже, напоминая о каждой строчке, каждом имени, каждой грязной интерпретации Моррисона. Но я сжимаю челюсти, заставляя себя дышать глубже. Для нас обоих будет лучше, если он не узнает. Некоторые тени должны оставаться погребенными, иначе они отравят тот хрупкий свет, что мы только-только зажгли.

Он выходит из тьмы коридора, и его силуэт постепенно проступает в скудном свете, падающем с лестницы. Усталость тяжелыми мешками висит на его плечах, оседает в складках у рта, но при виде меня его черты смягчаются, а губы растягиваются в улыбке — медленной, настоящей, такой, что заставляет что-то болезненно сжаться у меня внутри. Затем он делает шаг и притягивает меня к себе, в свои крепкие, неумолимые объятия, и от этого простого, грубого жеста все напряжение, вся стальная пружина страха внутри меня разжимается с почти болезненным щелчком.

Я растворяюсь в нем, в его запахе — пот, камень, холодная земля и что-то неуловимо свое, только его. Он прижимает меня к груди с такой силой, что ребра протестуют, словно боится, что я могу рассыпаться на атомы, испариться, исчезнуть, как мираж.

«Все кончено, — говорит он, и его голос хриплый от усталости и чего-то еще, какого-то глухого, окончательного облегчения. — Готово».

Отстранившись ровно настолько, чтобы видеть его