Игра на камеру - Челси Курто

После этого он опустил подбородок и вытер глаза.

Я бываю с ним на стадионе во время каждой домашней игры, но почти два сезона я знала его только как тренера. Парень, который принимает решения по игре, но на самом деле не выходит на поле. Я забыла, что у него была совсем другая жизнь, связанная с его карьерой, годами в лиге и тем, что он отдавал свое сердце и душу своей команде.

Сегодня я впервые по-настоящему осознала, насколько он известен и любим. Миллионы людей равняются на него, и меня поражает, что он никогда не ведет себя так, будто он лучше кого-то другого, только потому, что его фамилия напечатано на футболке, а дома у него полно колец с надписью «Суперкубок».

— Ты в порядке? — спрашивает Шон из-за руля. Он сжимает мое колено и поглаживает джинсы. — Осталось всего десять домов.

Мои ноги болят от долгих километров ходьбы. Мышцы болят от лестниц, по которым мы поднимались. Руки болят от того, что я несу коробки с подарками так осторожно, как только могу, не желая уронить ни одной. Щеки розовеют от ветра и холода, а пальцы ног я перестала чувствовать уже час назад.

Но в груди все равно гудит. Тихий шум волны в полости за сердцем. Желание сделать еще больше, как будто двухсот девяноста домов, которые мы посетили, было недостаточно. Улыбка на моих губах, переходящая в ухмылку, когда он ставит машину на парковку и выключает зажигание.

Отец Шона спрыгивает с заднего сиденья — места, которое он доблестно занял, когда мы начали наш день семь с половиной часов назад, отказавшись поменяться со мной местами, когда я умоляла его сесть вперед.

Теперь я понимаю, в кого Шон такой.

Безумные, восхитительные люди Холмс.

— Я готова. — Я отстегиваю ремень безопасности и поправляю раздражающе праздничное ожерелье, которое на мне надето. Оно состоит из двух десятков лампочек, больших рождественских огней, которые мерцают и меняют цвет, когда вы нажимаете на скрытую кнопку на задней стороне. — Это лучший день в моей жизни.

— И в моей тоже. — Он затягивает прядь на моей шее, и я наклоняюсь вперед, прямо в его пространство. Я вижу мерцание огней в его глазах, вращающуюся радугу, которая повторяется снова и снова. — Можно я тебя поцелую, малышка Лейси?

Я выдыхаю воздух, и холод снаружи начинает просачиваться в машину.

— Ты никогда раньше не спрашивал разрешения, чтобы меня поцеловать.

— Я знаю. Но раньше мой отец и полгорода не смотрели.

— Я ведь твоя, да? — спрашиваю я, и у него перехватывает горло.

— Верно, — говорит он, и его голос становится жестким по краям, но мягким в середине от одного этого слова. — Да.

— Тогда ты должен знать, что можешь целовать меня, когда захочешь. На людях или наедине. Ответ всегда будет «да», — шепчу я, и воздух покидает мои легкие, когда он захватывает мой рот своим.

Это сладко и нежно, обе ладони лежат на моих щеках, а тепло его тела смешивается с моим. Я наклоняю голову, чтобы углубить поцелуй, притянуть его ближе, потому что каждый раз, когда Шон целует меня, я теряю частичку себя.

Этот маленький, неуверенный голос в моей голове, который говорит мне, что я никогда не найду никого достаточно хорошего, начинает исчезать. Он начинает принимать очертания мужчины рядом со мной, вплоть до татуировки кактуса на правой руке — пьяная ночь в Вегасе, когда ему было двадцать шесть, как он сказал мне вчера вечером, — образ, который поражает своей четкостью и ясностью.

Мое сердце знает, что он стал больше, чем просто друг. Больше, чем приятель для секса. Больше, чем кто-то, с кем я могу переспать один раз — или шесть раз, чтобы удовлетворить потребность, а потом уйти. Он прочно осел в моей жизни, и я не хочу, чтобы он когда-нибудь уходил.

Он занял место, которое я оставляла пустым годами, крошечный кратер, который я не была уверена, что когда-нибудь заполню, и сделал его своим. Все не так, как я себе представляла; все немного не так. Немного грязно. Немного шумно, хаотично и неопределенно, но я поняла, что мне нравится беспорядок.

Мне нравится быть с ним в беспорядке.

Как мы перешли от непринужденности и легкости к этому? Сердце замирает в горле, когда я думаю о завтрашнем дне, и о следующем, и о последующем. Еще тысяча дней, и я могла бы провести их все с ним.

Может быть, наши души слились воедино несколько месяцев назад. В тот вечер, когда мы впервые встретились, и он пожал мне руку, улыбнулся и сказал, что рад наконец-то познакомиться со мной.

В ту ночь, когда он впервые поцеловал меня — прыжок веры с высокого выступа. Маленькие моменты между ними: яичница, приготовленная так, как я люблю, и разговоры по телефону до раннего утра, причем никто из нас не хотел первым вешать трубку.

— Ты улыбаешься, — говорит он мне в губы, и я чувствую, что он тоже улыбается. — О чем ты думаешь?

— О тебе, — говорю я. — Я. Мы.

— Мы, да? — Шон поправляет мою шапку, проверяя, чтобы она плотно сидела на голове и закрывала уши. Он поправляет мою куртку, его руки шарят по молнии, пока он подтягивает ее к моему подбородку. Мне кажется, он пытается найти любой предлог, чтобы прикоснуться ко мне. — Звучит многообещающе.

— Думаю, может быть.

Раздается стук по стеклу. Отец Шона машет через окно, любезно напоминая, что у нас плотный график.

— Нам пора идти, — говорит Шон. — Еще много подарков нужно доставить.

— Мы вернемся к этому? — спрашиваю я.

— Да. — Он кивает, в покачивании его головы звучит обещание. — Вернемся.

Я отстегиваю ремень безопасности, вылезаю из машины на лютый холод. Ветер начал стихать с приближением заката, но дышать все равно трудно. Я спешу к багажнику, и мы хватаем ряд подарков для семьи Уитакер, дважды проверяя, все ли коробки и пакеты у нас есть.

Шон ведет нас по лестнице к двери и стучит. Он кладет руку мне на спину, и в нем просыпается та же нервная энергия, что и во всех остальных домах. Я смотрю на него с шапкой Санта-Клауса на голове и не могу удержаться от ухмылки.

Боже, я по уши влюблена в этого человека.

Дверь открывается, и из нее высовывается маленькая девочка с рыжими кудрявыми волосами. Шон отходит от меня