Унтерменш - Саша Сарагоса

Чарли отнеслась к этому спокойно, даже с радостью. Через месяц она вышла замуж за Кристиана, получившего на тот момент какую-то премию и чей взлет обсуждал весь литературный Мюнхен. И хотя я никогда не жалел о своем решении, это выбило меня из колеи: у меня были отношения с женщинами, но ничего серьезного не складывалось.

В двадцать пять я решил вступить в ряды СС. Родители сдержанно отнеслись к моему желанию. Их смущало возрождение германского язычества, которое культивировалось в СС, обряды ордена, руны, символика, а главное, что эсэсовец должен был отказаться от Бога. Особый страх в мать вселяли приюты лебенсборн[124]. Она даже взяла с меня слово, что я никогда не переступлю их порог.

Честно говоря, мне и самому казалась нелепой идея «оказать покровительство девушке хорошей крови», которую видишь впервые, а когда она забеременеет, «подарить ребенка фюреру». Я ценил свою кровь и ощущал ответственность перед Рейхом, но не был готов, чтобы мои дети рождались вне брака и их воспитывали без меня.

Экзамены я сдал отлично. После военного училища все эти вопросы для деревенских болванов были как игрушки. Тогда я курил не так много, играл в футбол, хорошо плавал, неплохо фехтовал и боксировал. Рост, физическое здоровье, подготовка и германская кровь мне позволили без каких-либо проблем окончить школу СС, а потом быть зачисленным в элитный «Лейбштандарт Адольф Гитлер»

Единственное предупреждение я получил за то, что католик и неженат. И если первый пункт я оставил, как есть, то со вторым нужно было что-то решать.

Я пункт за пунктом расписал, какая жена мне нужна: до двадцати лет, расово-чистая, с крепким здоровьем и хорошими зубами, верная дочь Рейха. На празднике летнего солнцестояния я познакомился с Маргаритой.

Моя семья встретила ее очень холодно. Мать сжала губы, когда речь зашла о свадьбе. Маргарита обмолвилась, что это будет гражданская церемония, потому что в СС не допускали венчания — как, собственно, и других церковных обрядов, вроде отпевания, крещения. То, что она из лютеранской семьи, а сама "не видит другого Бога, кроме фюрера", также не добавило милой Гретхен очков.

Отец как-то поддерживал разговор, но все равно воздух можно было резать ножом. Масла в огонь подлила Ева, когда подкинула в карман Маргарите лягушку. Оказалось, та их боится до истерики.

Я вычистил свою сестру так, что она была готова ползти к Маргарите на коленках. Но вмешалась мать и сказала, что ее дочь никогда не станет извиняться перед безбожной выскочкой, родители которой не меньшие еретики и отрицают почитание Святой Марии.

Отец сказал, что девушка ему тоже не понравилась, и что жениться только исходя из родословной — это "животное безумие" и больше похоже «на спаривание собак, чем на немецкую семью». К тому же, зачем спешить? До тридцати лет у меня есть время.

Я нашел слова отца разумными. Ведь теперь мои фотографии часто появлялись в "Шварце Корпс", эсэсовской газете. Я участвовал во всевозможных шествиях, церемониях, политических утренниках, маршировал по плацу перед самим фюрером в тридцать восьмом, когда он встречался в Мюнхене с Муссолини. К тому же карьера отца пошла вверх, мы переехали в большой дом на Хорнштайнштрассе, так что женского внимания было предостаточно. Я был уверен, что найду более достойную партию, чем дочь пекаря, впадающая в истерику при виде лягушки.

Тогда же снова появилась Чарли. Она пела мне дифирамбы, флиртовала, хвасталась своими успехами в бизнесе, вспоминала былое, обливала помоями Кристиана и сожалела, что ошиблась в выборе мужа.

Я в очередной раз поблагодарил судьбу, что не женился на этой лицемерной стерве. Но мне доставляло удовольствие ее унижение и заискивание. Я открыто предложил ей быть моей любовницей — это максимум, на что она могла рассчитывать теперь. Чарли согласилась.

Потом была история с Евой, похороны. Я не хотел жить, не говоря уже о том, чтобы думать о невесте. Затем кампания в Польше, Франция с ее парижскими кокетками и, наконец, восток, где было уже не до женщин.

Кто бы мог подумать, что именно восток и мое семейное положение — эти две параллельные линии, несмотря ни на что, вдруг пересекутся. И когда Алеся спросила, что же мешает мне жениться на ней, если де-юре она немка, я задумался: в самом деле, что?..

* * *

Вернувшись около полудня, я заметил в своей комнате свежий букет цветов. Мать очень любила живые цветы, с удовольствием возилась в саду и оранжерее, а потом украшала ими дом. Она говорила, что цветы — единственное, что Бог оставил человеку после изгнания, как напоминание о потерянном Рае.

Я невольно улыбнулся, прикоснувшись к бархатистым, слегка влажным лепесткам.

Открытое окно, щелканье ножниц, запах ткани и стук зингеровской машинки снова наполнили мастерскую матери жизнью. Алеся сидела спиной к двери и не видела меня.

— Спасибо за цветы, — сказал я.

Алеся мельком обернулась, кивнула и продолжила работу. Я ждал, что она заметит, что я пришел не с пустыми руками, ну или хотя бы спросит про венчание.

Я поднял с пола катушку с нитками и положил на стол.

— Уходил — ты шила. Пришел — снова здесь. Ты хотя бы завтракала?

— Надо доделать заказ. Срочно, — объяснила Алеся. Ее горло было обмотано платком, но он немного соскользнул, и на шее были видны синяки. Наверное, поэтому она говорила так тихо.

Я не желал вспоминать о том, что произошло в кабинете, и из памяти Алеси хотел как-то изгладить этот некрасивый случай.

— У меня кое-что есть для тебя, — сказал я и, подойдя со спины, закутал ее в меховой палантин.

— Что это? — спросила Алеся.

— Это пушистое золото. Очень дорогой мех. Я привез его матери из России, а теперь он твой, чтобы моя красавица не мерзла и не грустила. Это зверек когда-то бегал по русским лесам. А теперь он будет согревать плечи моей королевы и напоминать ей о ее Фатерланде, — я взялся за кончик палантина и пощекотал им Алесе носик: — Тебе нравится?

— Очень. Спасибо, — неслышно произнесла она. По ее лицу пробежала тень.

— Я рад. Милая, мне надо будет уехать на несколько дней. Небольшая просьба — за это время найди себе купальный костюм.

— Купальный костюм? Зачем? — удивилась Алеся. — Я и плавать не умею...

— Не бойся, плавать не нужно. Найди, пожалуйста. Когда вернусь, все объясню, — улыбнулся я и обнял Алесю, прижался щекой к ее щеке. Прошептал: — Я знаю, ты сердишься на меня, но напрасно. Ты скоро сама все поймёшь. Совсем