Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Петр Аркадьевич делает пометку.

— Это можно включить в соглашение, — говорит он деловито. — Раздел: квартира передается Марине Викторовне, первая пекарня переходит под ее единоличный контроль. Олег Сергеевич получает долю компенсации за вычетом обязательств по возврату выведенных средств и с учетом рисков по «СоколФуд». Нужно будет считать.

Олег устало кивает.

— Считайте.

— И отдельная фиксация: Марина Викторовна не отказывается от претензий по поддельной подписи, товарному знаку, действиям Вероники, Артема и иных лиц.

— Да.

Я смотрю на него.

— Почему сейчас?

Он понимает вопрос.

Почему не продолжает выкручиваться. Почему готов подписывать. Почему вдруг отдает то, за что еще несколько дней назад готов был воевать.

Олег долго молчит.

Потом говорит:

— Потому что я увидел папку «Алиса».

Лицо у него меняется. За эти дни я видела его злым, униженным, растерянным, обиженным. Сейчас он выглядит сломанным.

— Когда я увидел пост от ее имени… доверенность… паспорт… — Он сглатывает. — Я понял, что сам подвел ее к этому. Не Вероника пришла к нашей дочери с улицы. Я дал документы. Фото. Доступ. Доверие. Я хотел доказать тебе, что я прав, а в итоге дал чужим людям возможность говорить голосом Алисы.

Он закрывает глаза.

— Я не знаю, как она мне это простит.

— Может, никак.

Он кивает.

— Да.

И вот в этом «да» уже нет прежнего Олега, который торговался с реальностью. Есть отец, который впервые не требует немедленного прощения.

Это не стирает вину. Но делает его похожим на человека.

Усталого, позднего, но человека.

— Завтра подписываем, — говорю.

— Завтра.

Петр Аркадьевич закрывает папку.

— На сегодня хватит. Олег Сергеевич, помощник снимет копии с вашего пояснения. Завтра в десять нотариус, потом регистрационные действия. Марина Викторовна, вам нужно поспать.

Я смотрю на него.

— У вас с Андреем общий кружок?

— Что?

— Все говорят мне спать с видом людей, которые сами не спят уже третью ночь.

Юрист впервые за вечер слабо улыбается.

— Разница в том, что ваша пекарня открывается утром. Моя канцелярия выдержит.

— Рома поставит тесто.

— Тогда тем более.

Мы выходим из офиса уже под утро.

Небо светлеет. Город снова начинает шуметь, будто ему нет дела до того, что за ночь у меня из семейного имущества вытащили еще один нож. Машины, дворники, ранние прохожие, кофейня напротив, которая только открывает двери. Мир не останавливается под чужой развод. Обидно, но удобно. Если мир не останавливается, значит, и ты можешь идти.

Олег задерживается у ступеней.

— Марина.

Андрей рядом, но отходит на несколько шагов. Дает нам пространство. Не уходит далеко. Охрана где-то у машины. Петр Аркадьевич за спиной разговаривает с помощником.

— Я напишу Алисе завтра после подписания, — говорит Олег. — Коротко. Без оправданий.

— Хорошо.

— Ты… — Он смотрит на меня долго. — Ты сегодня правильно сказала. Я перестаю удерживать.

Я молчу.

— Я думал, что если отпущу бизнес, квартиру, тебя, то от меня ничего не останется. А сейчас понимаю: если буду держать дальше, остатки тоже потеряю.

— Олег…

— Я не прошу вернуться.

Это неожиданно.

Он даже улыбается чуть. Горько.

— Вижу твое лицо. Не прошу. Просто говорю. Завтра я подпишу. И попробую стать отцом, которому Алиса когда-нибудь сможет ответить без боли.

Вот это хороший план. Поздний, но хороший.

— Попробуй, — говорю.

Он кивает и уходит.

Я смотрю ему вслед. Впервые без острого желания закрыть дверь перед носом. Просто смотрю, как уходит человек, с которым я прожила двадцать два года. В нем осталось много моего прошлого. Но будущего уже нет.

Андрей подходит.

— Домой?

— В пекарню.

Он открывает рот.

Я поднимаю палец.

— Не начинай. Я не работать. Заберу блокнот и скажу Роме, чтобы не убивал дрожжи своей ответственностью.

— Звучит как работа.

— Звучит как материнский контроль за тестом.

— Ты мать даже дрожжам?

— У хорошего пекаря всё живое под присмотром.

Он смотрит на меня с такой нежностью, что я отворачиваюсь к дороге. Нет, сегодня я не выдержу еще и нежность. Злость, документы, подписи — пожалуйста. Нежность сейчас слишком сильная.

В пекарне пахнет утренним тестом.

Рома уже на месте. Конечно. Глаза красные, на фартуке мука, волосы торчат. Увидев меня, он виновато выпрямляется.

— Марина Викторовна, я всё по технологии.

— Я верю.

— Правда?

— Не порти момент.

Лена спит на стуле у окна, положив голову на руки. Маша снимает витрину, которая еще пустая, потому что ей «нужен кадр перед боем». Нина Павловна, к счастью, еще не приехала. Или спряталась. С нее станется.

Я прохожу в кабинет, беру коричневый блокнот и останавливаюсь.

На столе лежит конверт.

Без марки, без адреса.

Только мое имя.

Марина.

Почерк незнакомый.

Андрей, вошедший следом, сразу напрягается.

— Не трогай.

— Я уже трогаю глазами.

— Марина.

— Хорошо.

Он зовет Петра Аркадьевича по телефону, включает камеру, надевает перчатки из аптечки, которые Лена хранит для «всякой гадости». Очень полезная женщина Лена. Конверт вскрывают аккуратно, под запись.

Внутри один лист.

И маленький ключ.

На листе короткий текст:

«Марина Викторовна, если вы это читаете, значит, Веронику уже взяли. Я работал у Артема и знаю, где лежит последний архив. Там не только ваши документы. Там список всех женщин, через которых они заходили в бизнесы. Ключ от ячейки камеры хранения на автовокзале. Номер 117. У вас есть время до полудня. Потом ячейку заберут».

Подписи нет.

Только приписка внизу: