Предатели тоже плачут - Анна Шнайдер

явно предназначенные для цветов, широкие дорожки, чтобы удобнее было возить инвалидные коляски. Очень чувствовалось, что владелица хосписа старалась, чтобы здесь всё не было мрачным, хотела раскрасить детям их последние дни хотя бы так. Но как же мне от этого было плохо!

Ольга Викторовна Мамонтова — так её звали. Невысокая женщина лет шестидесяти с белыми, как снег за окном, волосами, и добрыми серыми глазами. Спокойная и почти невозмутимая, она встретила нас лично в холле. Поприветствовала с лёгкой улыбкой, а когда мы отдали куртки в маленький гардероб, сказала:

— Сначала в мой кабинет, пожалуйста. Нужно кое-что обсудить.

Внутренне меня колотило, словно при лихорадке, и не представляю, каким образом я нашёл в себе силы кивнуть.

— Да, конечно.

В кабинете Ольги Викторовны находилась ещё одна женщина. Худая и болезненная, она сидела на стуле и мяла в руке мокрый бумажный платок, и когда мы вчетвером зашли, вскочила с места и посмотрела на меня затравленным зверем.

— Познакомьтесь, пожалуйста… — произнесла Ольга Викторовна, закрывая дверь. — Дэн, Оля, Георгий… это Кристина, мама Насти. И прежде чем идти к девочке, вам необходимо договориться с ней. Она должна подписать согласие на посещение… и соответственно, на съёмку.

— Я не против посещения, — быстро сказала женщина, и её голос показался мне охрипшим от постоянных рыданий. — Но никаких съёмок! Не нужно это… будут потом писать гадости про мою… бедную девочку…

Её глаза наполнились слезами, и я, повинуясь какому-то порыву, шагнул вперёд и взял маму Насти за руку.

В этот момент я не чувствовал больше никакого страха. Ни малейшего. Потому что я вдруг вспомнил, что у всех умирающих детей в этом здании есть родители. Родители, которым гораздо, намного хуже, чем мне. Обидно, страшно, больно и вообще невыносимо.

Оказывается, осознавать, что твой страх не самый страшный — это помогает.

Но ещё больше помогает понимать, что ты способен облегчить их боль. Немного, но облегчить.

— Гадости про ребёнка может написать только моральный урод, — сказал я спокойно и тихо, глядя Кристине в глаза. Полные слёз, несчастные, они были как два кинжала, направленных прямиком в грудь — того и гляди, пронзят сердце. — Но их по статистике один-два на тысячу человек. И мы вычистим эти комментарии при помощи ботов и сами, я вам обещаю. Не стоит отказываться от чего-то из-за чужих злых слов — добрых будет больше. И не только слов. Рассказ о Насте подстегнёт помощь остальных, не моральных уродов, а нормальных добрых людей, которых намного больше. Помощь не только этому хоспису, помощь в глобальном смысле. Добра в мире становится больше, если о нём рассказывать, если давать возможность окружающим его творить.

— Я просто боюсь, что ей будет больно, — покачала головой женщина. Теперь слёзы в её глазах уже не стояли — они текли по щекам двумя тонкими ручейками. — Одно дело — просто увидеть вас, и совсем другое — это видео… Даже если заблюрить лицо, всё равно…

— Простите меня за эти слова, Кристина, но… — Я выдохнул, однако всё же сказал: — Я не верю, что девочка, прошедшая многочисленную болезненную терапию, мужественная и смелая, сильно расстроится, если случайно увидит парочку комментариев от клинических идиотов. Вы расстроитесь сильнее, но вам я обещаю — мы всё оперативно вычистим и забаним, кого нужно. В конце концов, если вы ещё сомневаетесь… давайте спросим у самой Насти? Я сделаю, как она хочет. Мне не так уж и важно снимать нашу встречу.

Я говорил правду. Несмотря на то, что понимал — «убойный» контент у нас получится только если мы сделаем видео с Настей. Лучше бы даже без блюра.

Но я приехал сюда не ради контента.

Как ни странно, предложение спросить у девочки словно успокоило Кристину. И она, покосившись на Ольгу Викторовну, медленно кивнула.

— Хорошо. Давайте… я подпишу согласие. Но насчёт съёмки пусть решает сама Настя.

124. Ты пришел

Дэн

Страх так и не вернулся. Почему, я не знаю. Может, просто невозможно было бояться больше, чем я уже боялся, а может, так на меня подействовало состояние Кристины и то пронзительное сочувствие, что я к ней испытывал.

Настя была чуть старше Поли — четырнадцать лет. И до диагноза, поставленного почти два года назад, играла в футбол и волейбол, много занималась спортом, ходила в гончарную мастерскую, лепила горшки с кружками и мечтала стать ветеринаром, когда вырастет.

Диагноз я в голове не удержал — Реша записала. Это было какое-то очень сложное слово, из которого я уловил только окончание «саркома». Но всё это неважно. Я пришёл говорить с Настей вовсе не о её диагнозе.

Как выяснилось, Кристина и Настя жили вместе в отдельной палате, и когда мама девочки вошла в комнату, а я шагнул следом, Настя сидела на кровати с большой подушкой под спиной и что-то смотрела в планшете. Подняла голову… и её серовато-белое лицо озарилось улыбкой.

— Ты пришёл! — выдохнула она с таким восторгом, что остатки страха в моей душе совсем растворились. Пусть даже не обращать внимания на то, как выглядит девочка, оказалось невозможно.

Очень худая — кожа да кости. Абсолютно лысая, с голым, как яйцо, черепом. Бескровные губы, узловатые пальцы на руках, неестественный цвет лица — здоровые люди просто не бывают такими… словно припорошенными пеплом.

Только глаза — тёмно-карие и большие, живые и сияющие, скорее всего, остались в этом маленьком ангеле от прежней Насти. И сейчас они искрились от радости.

— Привет, — сказал я, улыбнувшись даже без усилия. А ведь мне казалось, что я не смогу улыбаться умирающей девочке, а разрыдаюсь, как только её увижу. Но, видимо, я гораздо сильнее, чем о себе думаю. — Я Дэн. В интернете Кубик, но на самом деле — Орлов.

— Ух ты! — засмеялась Настя, пожимая мою ладонь. — Я теперь знаю твою фамилию!

— Это очень важная информация, постарайся никому не говорить, — подмигнул