Волк и корона крови - Элизабет Мэй

край. Руки сжимают Бриони крепко, пока изливаюсь в нее, толкаясь неглубоко. Магия вырывается наружу и врезается в землю вокруг нас. Взрывная волна пламени сжигает траву под нами.

Затем наступает полная тишина. Только наше дыхание, стон ветвей вокруг и треск огня.

Осторожно вынимаю клинок из ослабевших пальцев Бриони и отбрасываю его в сторону, чтобы поднять ее на руки. Она издает тихий, довольный звук. И только потом замечает, что случилось вокруг.

— Ты подпалил свой сад, — говорит она со смехом.

Усмехаюсь, осматривая ущерб.

— Розы пощадил.

Ее губы скользят по моей шее, прямо по тонким линиям, где она пометила меня. Наше дыхание тяжелое, пока несу ее внутрь.

— Никак не решу, — наконец произносит она, — поцелую тебя или убью, когда всё это кончится.

— Пока ты последнее, что я вижу в этом ебнутом вечном существовании, мне, в общем-то, плевать, что ты выберешь.

Проходя мимо двери с обсидиановой печатью, протягиваю руку и касаюсь пальцами резьбы в привычном ритуале — действии, столь же въевшемся под кожу, как инстинкт схватиться за оружие при угрозе.

— Ты когда-нибудь расскажешь мне, что за этой дверью? — спрашивает она.

Моя челюсть сжимается.

— Нет.

— Кровавые трофеи? Банки с потрохами? — она прощупывает, ищет слабые места. Прорехи в доспехах, в которые можно запустить пальцы и раздвинуть.

Я не улыбаюсь, даже чтобы поддержать хрупкую иллюзию нежности. Это место для меня так же священно, как и сам этот мир.

— Эта комната не обсуждается.

Готовлюсь к тому, что она начнет спорить. Выпытывать, копать и вынюхивать, как всегда делает.

Но Бриони просто… успокаивается. Она кладет щеку мне на плечо и небрежно обвивает руками шею — жест такой простой и милый, что моя грудь раскалывается и распахивается настежь.

Я убивал армии, не моргнув глазом. Пытал врагов, заканчивал кровные линии и сравнивал королевства с землей и пеплом. Но это? Вот что уничтожает. Этот жест доверия. Мягкости.

Две вещи, которых я, черт возьми, точно не заслуживаю.

И именно поэтому она никогда не должна узнать, что в той комнате, думаю я, проталкиваясь плечом в спальню. Все мертвые вещи там — только для меня, — они и есть настоящий кинжал между нами.

Она больше никогда не посмотрит на нас по-прежнему.

Нежно укладываю Бриони на простыни. Синяки покрывают ее кожу, яркие пятна распускаются на груди, животе, ногах. Мои отметины.

Моя.

Провожу костяшками по следу укуса на внутренней стороне бедра.

— Могу исцелить их, если хочешь.

Но лучше бы вылизал их, — не говорю я.

— Поношу их еще немного, — решает Бриони с тайной улыбкой, томно потягиваясь. — Я их заслужила.

На мгновение представляю, как удерживаю ее вот так — раскинувшейся в моей постели. Хорошо оттраханной и удовлетворенной, — моя собственность неоспорима.

— Осторожно, — бормочет она, устремив глаза на мое лицо. — Ты снова это делаешь.

— Что делаю?

— Строишь козни.

Устраиваюсь в постели рядом с ней и затаскиваю на себя, постанывая, когда она опускается прямо на мой член. Туда, где ей и место. Гоновая лихорадка снова пробуждается, требуя большего.

— Просто наслаждаюсь тобой, пока могу, — беру Бриони за бедра и направляю вниз, содрогаясь, когда проскальзываю в нее. — И этой киской тоже.

— Полагаю, тебе лучше извлечь из этого максимум, — говорит она, медленно двигаясь на мне, растягивая удовольствие. — Это временно.

— Да, у демисов есть такая поговорка о смертных девушках.

— Какая поговорка?

Впиваюсь пальцами в ее кожу, задавая темп, поднимая и опуская ее на своем члене.

— «Не навсегда, а лишь для веселья».

Рама кровати скрипит, когда она скачет на мне быстрее.

— Знаешь, что люди говорят о богах? — она кусает мочку моего уха, и я едва не кончаю прямо в этот момент. — Что они трахнут тебя, а потом забудут. Но я не позволю тебе забыть.

— О, правда?

— Именно. Когда ты приведешь кого-то другого в свою постель через пятьдесят, или сто, или тысячу лет, всё, что ты увидишь, — это я. Мое лицо, когда закроешь глаза. Мой вкус, когда будешь целовать ее. Мой голос, когда будешь внутри нее. Я разрушу тебя для всех остальных, — она покачивает бедрами в медленном трении, от которого искры летят из глаз. — Стану твоим любимым воспоминанием.

Что-то в моей груди сжимается. Не могу отвести взгляд от этой хрупкой смертной женщины, которая внедрилась мне под кожу. Потому что она права — мне придется принять мир, в котором Бриони Девалиант больше не существует.

И я стану тем, кто будет держать клинок, который покончит с ней. Я должен быть им. Потому что всё иное стало бы предательством.

Тяжело сглатываю.

— Ты так думаешь?

— Да, — она целует меня, мягко и пытливо. — Стану самым веселым, что у тебя когда-либо было.

Может, она — мое наказание. Моя гамартия45, как сказали бы вартенцы, — фатальный изъян, который станет моей погибелью. Цена, которую плачу за все свои грехи.

— Ты спрашивала меня, было ли это лишь Этерией, — говорю, перекатывая нас так, что оказываюсь сверху. Заключая ее в клетку под собой, крылья распахнуты. — Результатом небесного вмешательства и биологического императива.

— И? — ее пальцы выводят узоры на моей груди, прямо над громыхающим сердцем.

— Я бы жаждал тебя в любой из жизней. Через каждую вечность. Любая версия меня хотела бы любую версию тебя, живи хоть один день, хоть десять тысяч лет, — шепчу в ее губы. — И будь проклят, с тобой так хорошо.

Мне интересно, будет ли она чувствовать мои прикосновения днями. Будет ли ныть ее тело от воспоминания о нас. Останутся ли синяки, что я поставил на ее теле, — напоминание о том, кто мы есть. Обо всех тех святотатственных, жестоких вещах, что мы делали.

Я буду твоим любимым воспоминанием.

Нет, думаю я, целуя ее. Ты будешь самым жестоким.

Тысяча голосов Отмеченных проносится сквозь меня, разом выкрикивая свои чувства.

Любовь. Ненависть. Нужда. Их нытье никогда не прекращается. Каждый мой вздох затягивает еще больше хаоса в легкие. Я вдыхаю — и они здесь. Выдыхаю — они всё еще здесь.

Это невыносимо.

Тем временем трахаю придворных уже тридцать пять часов подряд, пока Этерия прожигает кровь. Предпочел бы глотать битое стекло, чем зачать дитя с любой из них, но мои желания не имеют значения.

Потому что сам Мир орет на меня.

Три столетия минуло с первого гона после Пожирания, и с тех пор стало лишь хуже. Тогда Сциллари шептала и давала мягкий толчок. А теперь? Она воет и сталкивает богов друг с другом, как бешеных зверей, каждые сто