Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Так что, когда он перекатывает меня под себя, раздвигая бедра коленом, я позволяю ему.

Он не торопится, вытягивая из меня каждый вздох и стон, оставляя засосы на коже, пока трахает — хорошо, глубоко и медленно, — будто на этот раз смакует. Теряюсь в туманном удовольствии. В грязных словах, что он выдыхает в мою кожу, в сладкой боли, нарастающей меж бедер.

Он составляет карту моих реакций — каждой заминки дыхания, беспомощного прогиба позвоночника. И когда выжимает из меня каждую каплю экстаза, затаскивает к себе на колени и начинает всё сначала. Это чересчур. И одновременно недостаточно.

Когда Волк наконец укладывает меня сверху на себя, выжатый и удовлетворенный, он говорит:

— На время Этерии я Эвандер.

— Только на Этерию?

Он долго молчит, сердце стучит под моим ухом.

— Только на Этерию, — говорит он, очень тихо.

Всего на несколько дней. Попытка притвориться, что то, что происходит между нами — что-то простое. Где я не Девалиант, а он не мой палач.

Ты выглядишь как кто-то, кого я бы оставил себе, будь ты кем-то другим.

— Тогда я Бриони, — шепчу в ответ.

Он закрывает глаза и притягивает меня ближе.

— Спокойной ночи, Бриони.

Просыпаюсь на холодных простынях.

Разумеется, Бриони сбежала, как только лихорадка утихла и мне удалось заснуть. Кто может ее винить? Трахал девушку всю ночь, касался так, как не имел права, наговорил лишнего в полубезумном бреду.

Выглядишь как кто-то, кого я бы оставил себе, будь ты кем-то другим.

А теперь она снова нужна мне, подо мной.

Ее запах тянет в сады. Звезды истекают светом по небу, свет Этерии заливает всё оттенками сине-зеленого. Тысячи звезд падают дождем.

Моя кожа сейчас слишком горяча. Гоновая лихорадка вновь прожигает вены после передышки — безжалостный барабанный бой: нужда, желание, должен взять. Нужда, желание, должен взять. Заглушая всё остальное.

Ее запах настигает на середине тропы — жасмин и темная пряность, с остаточным запахом секса. Моя магия пропитала ее кожу. Когда гон держит меня в своей хватке, всё становится первобытным, прошлой ночью хотел покрыть ее метками повсюду. Заявить права как на свою.

Огибаю угол и останавливаюсь.

Она сидит на осыпающейся стене, одна нога свешивается через край, другая поджата. Эта прозрачная сорочка, что на ней, практически бесполезна. Вижу следы укусов на ее горле и засосы на ключице, — работу, которую пока не смог заставить себя исцелить.

Наблюдаю за ней. Неважно, сколько раз вижу эту девушку, всегда происходит одно и то же: каждый раз как нож в грудь.

Она не должна ничего для меня значить. Для Вечного смертные эфемерны. Но Бриони Девалиант? Она — гвозди и битое стекло, и я не могу выковырять ее из себя, как бы глубоко ни резал. Некоторых девушек, однажды забравшихся под кожу, невозможно вырезать. Разве что вместе с куском твоей собственной души.

— Планируешь стоять там всю ночь? — спрашивает она, всё еще изучая цвета, танцующие над нами.

— Зависит от обстоятельств, — подхожу ближе, скрещивая руки. — Планируешь сидеть здесь всю ночь и ожидать, что я буду держать руки при себе?

Она издает легкий смешок.

— Мне просто нужен был воздух. Подумать.

— О чем?

— Какие-то демисы в Целестисе сплетничали о беспорядках в Хеллевиге. Проснулась, беспокоясь о сестре, — Бриони проводит рукой по волосам. — Что, если Тео попыталась захватить трон? Что, если она… — девушка замолкает и сглатывает, потирая ладони о бедра, — она ни о чем таком не писала.

Я фыркаю.

— Ну, если твоя сестра скинула Идриса с трона, я бы назвал это улучшением.

— Да, — тихо говорит она. — Он был сам не свой с тех пор, как потерял дочь. А Тео пытается всё исправить. Она всегда так делает.

— Амара добудет ответы.

— Знаю. Я просто… — она закусывает нижнюю губу. — Ненавижу это чувство, не знать, в порядке ли сестра. Прости, что бросила тебя вот так.

— Переживаешь за семью? — пожимаю плечами. — Понимаю.

Честно говоря, ее семейная дисфункция и в подметки не годится моей. Если Бас последует своей схеме последних двух Этерий, то в Вартене есть деревня, которая вот-вот узнает, что значит оказаться на пути бога, потерявшего человечность. Мой брат не трахался уже столетия. Теперь он просто убивает.

— Клинок — твой брат, верно? — спрашивает она. — Ты никогда о нем не говоришь.

Дарю натянутую улыбку.

— Не о чем говорить. Мы нечасто видимся, — больше нет. Вот уже триста лет он чужой. — У нас с тобой есть незаконченное дело, и тебе не отвертеться, приплетая Бастьена.

— Вот как? — спрашивает она, теребя сорочку.

— Не прикидывайся скромницей. Ты не сказала, что я у тебя первый.

— Это не казалось важным.

Клянусь, она — самое нарочито непонятливое создание из всех, что я встречал.

— Девалиант. Я был полубезумен от гона. Мог сделать больно.

— Прошу тебя, — она закатывает глаза. — Амара ломала мне практически каждую кость ежедневно последние пять недель. А ты никогда раньше не заботился о сопутствующем ущербе.

— Я и девственную жертву раньше никогда не трахал, — провожу рукой по лицу, раздражение нарастает. — Прости, что пробую эту новую концепцию под названием «мне не плевать».

Она издает недоверчивый смех.

— О, так теперь, когда посткоитальное сияние угасло, тебе не всё равно? Сколько раз ты был внутри меня прошлой ночью, напомни?

Не собираюсь отвечать на этот вопрос. Потерял счет. Единственная причина, по которой девушка еще способна двигаться, — продолжаю исцелять ее, чтобы снова взять.

— Если бы я призналась, это замедлило бы тебя? — настаивает она. — Изменило бы угол атаки? Или просто вдохновило найти более удобную поверхность, через которую ты смог бы меня перегнуть?

Член дергается при этом воспоминании. Приходится сжать руки в кулаки, чтобы не схватить ее. Но это игра, тщательный баланс желания, терпения и завоевания.

— Я бы трахнул тебя на любой поверхности, до которой смог бы добраться. Пол, стена, дерево — неважно, лишь бы услышать, как ты кричишь мое имя, — делаю шаг ближе, наблюдая, как расширяются ее зрачки и грудь начинает вздыматься чуть быстрее. — Но да, возможно, я бы не шлепал этот непослушный зад в первый раз. Погоня по лесу? Точно произошла бы позже.

— Мне не нужна нежность, — говорит она с испепеляющим взглядом.

— Я ее и не предлагал.

— Не хочу розовых лепестков и шелковых простыней. Я хотела…

— Быть поглощенной, знаю. А я не отказываю себе в том, чего жажду. Особенно в опасных, хаотичных вещах.

— Разумеется. Обычно ты просто грызешь их, пока