Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Он наклоняется и прикусывает мою челюсть.

— А если этот прелестный рот будет занят?

— Два хлопка. Где угодно.

— Не забывай остальные приказы. Держись за гребаный стол и не шевелись.

Самым разумным было бы отстраниться. Побежать в свою комнату, задвинуть все засовы между нами и установить некоторую столь необходимую дистанцию. Но дикая тварь за моими ребрами воет о свободе. Она хочет изваляться в его запахе, пройтись языком по острым граням, пока не выступит кровь. Хочу дразнить зверя, пока он не укусит. Увидеть, что живет по ту сторону железной дисциплины, когда она разобьется вдребезги.

— Путешествие в Целестис, кажется, оборачивается мне на пользу, — говорю я. — Может, стоит бросать тебе вызов почаще, если такова моя награ…

Он кусает меня в место соединения плеча и шеи. Шипение срывается с губ от внезапной вспышки боли-наслаждения. Представляю, какую картину, должно быть, сейчас собой являю, — согнутая пополам и распластанная, словно подношение.

— Заслуженные награды слаще, — его голос — темное мурлыканье у моего уха. — Напомни свое слово, чтобы не было путаницы.

— Ишках, — выдыхаю я.

Довольное гудение резонирует сквозь его грудь, вибрируя во всех местах, где мы соприкасаемся. Затем он оглаживает ладонью изгиб моего зада, вжимая меня еще плотнее в стол.

Я задерживаю дыхание.

Первый удар ладони по моей коже — сладкий, жалящий шок. Он посылает меня рывком вперед, сдавленный звук застревает в горле. Затем он наносит еще один. Шлеп. Еще один. Шлепает сильно, зажигая нервные окончания, раздувая пожар под кожей. Сладко-острые удары закручивают всё туже и туже, подталкивая к какому-то обрыву.

— Бросать вызов божеству посреди гона — идиотизм, — произносит он. Вторая ладонь безжалостно удерживает меня на месте — невысказанный приказ подчиниться. Прими и наслаждайся. Он снова шлепает меня по заду. — Заслуживаешь урока послушания.

Задыхаюсь.

— Это… разве это не мой урок?

Волк наклоняется вперед, заточая меня еще плотнее между столом и своим телом. Его эрекция прижимается ко мне.

— О, врагиня, — бормочет он, пока пальцы проталкиваются меж моих бедер. — Это разминка. Ты не должна быть такой мокрой, когда я тебя наказываю.

— Это… это значит, что ты не собираешься…

— Я собираюсь трахнуть тебя. Это даже не обсуждается, — он подчеркивает это грязное обещание, погружая в меня палец. Ахаю, ногти впиваются в стол. — Но сначала мы поиграем в одну маленькую игру.

Едва могу думать.

— Что за игру?

— Простую, — он скользит губами вверх по челюсти и шепчет на ухо: — Ты бежишь, я охочусь.

Большой палец задевает клитор, и я выгибаюсь ему навстречу со сдавленным вскриком.

— Блядь.

— Ты используешь каждый трюк, которому научила тебя Амара, чтобы ускользнуть от меня, — он двигает пальцами в ленивом, скользящем ритме, будто обладает всем временем мира. — Вся эта подготовка? Время пустить ее в ход.

— Правила?

— Правило первое. Ты остаешься голой.

Он добавляет еще один палец, теперь вбиваясь жестче. Бедра следуют за ладонью, в погоне за удовольствием. За разрядкой.

— Правило второе, — продолжает он. — Если сделаешь всё чересчур легким, то ничего не получишь. Ни рта. Ни члена. Только собственную ладонь сегодня ночью. Чем дольше мне придется тебя искать, тем жестче буду трахать, когда найду, — он подчеркивает грязное обещание медленным толчком, позволяя ощутить каждый твердый дюйм его члена. — И последнее. Когда поймаю тебя — а я поймаю, — не моли. Никакой пощады. Если станет чересчур, ты дашь знать. Назови свое слово еще раз, чтобы я знал, что мы всё прояснили.

— Ишках.

— Хорошо. У тебя пять минут. Затем начну охоту, — он отступает и в последний раз шлепает меня по заду. — Беги, Девалиант.

Врываюсь в сад, легкие горят огнем.

Этерия раскрашивает небо лентами цвета индиго, изумруда и темного пурпура. Меж мерцающих оттенков дождем падают звезды, сверкающими полосами освещая землю, пока я несусь среди роз.

В темноте хрустит ветка.

Черт.

Бросаюсь к деревьям, окружающим башню Волка, босые ступни находят все острые, проклятые штуки на лесной подстилке, но я не замедляюсь и не спотыкаюсь. Научилась заталкивать боль глубоко-глубоко.

Держись низко, — гремит в голове голос Амары. — Смотри под ноги.

Другой голос, более темный, голодный: Беги быстрее. Заставь его потрудиться.

Свет Этерии раскрашивает лес оттенками синевы и зелени, достаточно ярко, чтобы освещать путь. Ничего не существует, кроме этого — моего колотящегося сердца, погони, и осознания, что Волк где-то там охотится на меня. Ветер шевелит ветви над головой. Затем…

Треск.

Звук доносится слева. Ближе, чем раньше. Он играет со мной? Уже догнал?

Я бегу быстрее. Хочу, чтобы он изголодался, когда найдет меня, обезумел от желания. Мы играли в эту игру неделями. Толкали, тянули, дразнили, подначивали. Все те прикосновения, когда он исцелял меня, наши поцелуи, его пальцы внутри меня — каждый день вел нас к этому, как растопка, ожидающая нужной искры. Моя цель — сломать его выдержку его и позволить голоду взять свое.

Хочу ощутить на его губах вкус насилия, когда Волк поцелует меня.

Как долго я уже бегу? Минуты? Часы? Теряю счет тому, сколько раз проскальзываю в тени при шелесте крыльев. Ускользая от него, отказывая, искушая.

Чем дольше мне придется тебя искать, тем жестче буду трахать, когда найду.

Так что я заставляю его потрудиться.

Каждая минута, что проходит, разжигает жар внутри. Первобытный. Животный. Я хочу быть завоеванной. Наконец заполучить Волка так, как воображала в полуночные часы с рукой меж бедер.

Сквозь голые ветви виднеется скальный выступ, обещающий укрытие. Карабкаюсь по валунам, рыхлая осыпь впивается в сбитые ступни, пока переваливаюсь через край…

И замираю.

Потому что он здесь.

Волк припадает к земле. Его глаза почти черные, лишь тонкое кольцо золота вокруг расширенных зрачков. Крылья выгибаются позади, мерцая в свете Этерии.

— Нашел, — рычит он. Волк бросается на меня, пальцы обхватывают горло. — Тебе понравилось заставлять меня гоняться за тобой? Доводить до белого каления?

Оскаливаю зубы.

— Ты всё еще не заслужил меня.

— Свирепая девочка, — его хватка крепнет на долю секунды. — Я, блядь, уничтожу тебя.

Вырываюсь из хватки и бросаюсь вперед. Ни мыслей, ни колебаний, только мое тело, сталкивающееся с его, исступленно стремящееся пометить так же, как он пометил меня. Кусать и царапать. Но прежде чем успеваю насладиться победой, его рот обрушивается на мой.

Это уничтожение в форме поцелуя. Волк встречает мою жестокость своей собственной, лишая дыхания и рассудка, пока не тону в его вкусе. Не существует ничего, кроме губ и болезненного давления его хватки.

— Сдавайся, — говорит он.

Нет. Если Волк хочет завоевать меня этой