Волк и корона крови - Элизабет Мэй

— Волк, — задыхается она, пока выкусываю еще одну метку на ее коже. — Тебе нужно сосредоточиться.

— О, я сосредоточен, — где-то в моем голосе проскальзывает смех, но это зазубренная, безрадостная штука. — Я очень, очень, чертовски сосредоточен. Настолько, что больше ничего не вижу.

— Я не это имела в виду.

— Знаю, что ты имела в виду. Думаешь, и это, безусловно, твое худшее качество, — проталкиваю бедро меж ее ног, закусывая стон, когда она трется о меня. — А мне сейчас совсем не хочется думать. Не когда ты пахнешь так. Не когда чувствуешься так, — мои губы задевают ее ухо. — Символ на твоем бедре говорит, что ты хочешь, чтобы тебя взяли сзади. Тебе бы это понравилось?

Она задерживает дыхание.

Задираю вуаль поверх ее губ и впиваюсь своим ртом в ее, заглатывая удивленный вздох. Вкус уничтожает мысль, сужая всё до прижатия ее тела, до аддиктивного скольжения ее языка.

— Это просто гон? — шепчет она в мои губы. — Тебе было бы не всё равно, будь эти символы на Аркадии?

Аркадия? Рывком отстраняюсь.

— С какой стати мне сейчас думать об Аркадии?

— Потому что она была у тебя каждую Этерию. Так она сказала, верно?

Упираюсь ладонью в стену рядом с ее головой.

— Ты перестанешь задавать глупые вопросы, если я заставлю тебя кончить так сильно, что забудешь, как говорить? Это мне нужно сделать? Сказать тебе, что означает каждый символ на твоем теле и сколько есть способов, которыми они велят мне осквернить тебя?

В ответ ее пальцы вцепляются в мою рубашку, сладкий аромат возбуждения распускается в воздухе. Будь я проклят. Беру ее рот снова, грубее, кусая, пока она не издает беспомощное хныканье. Бедра трутся о мои, охотясь за наслаждением.

Пытаюсь выдрать себя прочь из дурмана с дрожащим вдохом.

Контроль. Контроль. Еще немного.

— Мы уходим. Сейчас, — голос низкий и грубый, пока поправляю ее вуаль. — Потому что если не взлетим в ближайшие минуты, сожру эту киску прилюдно, а мне нужно доставить тебя в безопасное место. Не отходи.

Она резко кивает. Умная девочка.

Девалиант жмется ближе, пока мы пробираемся сквозь толпу. Крепко сжимаю ладонь, в ужасе от мысли потерять ее в море тел. Далеко не один демис окидывает ее оценивающим взглядом, пока мы проходим, и я вдавливаю девушку в себя, чтобы замаскировать человеческий запах своим.

— Смотри перед собой, мудак, — рычу на скалящегося самца.

Его взгляд мечется между моей перепачканной кровью рукой и грозовым выражением лица, прежде чем тот бледнеет.

Всё более раздраженное шипение следует за нами через площадь, но никто здесь не глуп настолько, чтобы лезть в дела Волка из-за женщины рядом с ним или демиса, которого он только что испепелил. Особенно когда Волк явно во власти безумия Этерии.

— В следующий раз просто попроси меня расписать тебя, — бормочу Девалиант. — Тогда на тебе, по крайней мере, были бы мои знаки, а не шведский стол для ебли, который Амара размазала по тебе. Ты была бы покрыта символами «тронь ее — и умри» на всех языках.

— Но у тебя ведь никого нет, — произносит она, потому что живет лишь для того, чтобы раздражать меня на каждом шагу. — Разве не поэтому Этерия так действует на тебя? Так ты сказал вчера.

В моей жизни был покой до того, как она ввалилась в нее. Я спал. Функционировал. У меня было ровно столько рассудка, чтобы пережить день, не убивая всякого, кто косо на меня взглянет. А теперь — посмотрите. Едва соображающая развалина с вечным стояком и жаждой той единственной киски в двух мирах, которую мне не следует хотеть.

Посылаю ей яростный взгляд.

— Если ты не перестанешь шевелить этим дерзким ртом, заткну его своим членом.

Амара находит нас на краю площади, пристраиваясь рядом, пока волоку Девалиант к пустынному переулку. И лишь столетия железной дисциплины удерживают меня от того, чтобы не вытрясти из нее всю душу.

— Ты, — рявкаю, тыча пальцем в Амару. — Когда мои высшие мозговые функции выползут из вызванного гоном адского ландшафта, в который они убрались к черту, у нас будет разговор.

— Слушай, — начинает она, поднимая руки. — Она сказала, что хочет помочь, насчет Росин…

Оскаливаю зубы, рычание подступает к горлу.

— Ты расписала то, что принадлежит мне, секс-инструкциями для других богов.

Ее брови взлетают при словах «то, что принадлежит мне», и будь я хоть чуть-чуть более вменяем, сейчас пошел бы на попятный. Всё отрицал. Не говорил бы глупостей. Но лихорадка колотится в голове, настаивая: эти символы — для меня, и каждому, кто их видел, нужно вырвать глаза.

— Ей нужно было выглядеть как все, — настаивает Амара, потому что у нее явно бешенная тяга к смерти. — Нанесла самые распространенные.

— Ее могли раскрыть. Она могла умереть. Так что заткнись, пока еще позволяю тебе дышать.

Челюсть Амары сжимается, но она достаточно умна, чтобы не давить. Точно знает, насколько я близок к одичалому состоянию сейчас.

Вместо этого она оборачивается к Девалиант.

— Те демисы не знали ничего полезного о твоей сестре, так что отправлюсь в Хеллевиг сама и выясню, что происходит. Вернусь утром, когда Этерия пройдет. Могу отвести тебя к себе, пока ситуация Волка… не стабилизируется.

И это в точности то, чего не следовало говорить, потому что слова задевают какой-то примитивный переключатель в моем мозгу. Словно змеей обвиваю рукой талию Девалиант, притягивая крепче к своему боку. Рычание подступает к горлу.

Моя. Остается со мной.

— Волк, — голос Девалиант мягок. Задыхающийся. — Я остаюсь. Всё хорошо.

Меня пробирает дрожь. Что-то раскалывается в груди от ее слов. Унизительный звук, близкий к урчанию, рокочет во мне, пока зарываюсь носом в нее, вдыхая ее. Прижимаюсь губами прямо к символу на ее шее, означающему моя.

— Если на ней будет хоть одна отметина, о которой она не взмолится… — Амара оставляет угрозу висеть между нами.

Я уже расправляю крылья.

— Ага, понял.

И вот мы в воздухе, город проваливается прочь, пока не становится лишь размытым пятном света далеко внизу.

Сдергиваю вуаль Девалиант, чтобы лучше чуять ее, — утонуть в запахе, сводящем с ума. Девалиант прячет лицо у моей шеи, и ее пробирает дрожь, пальцы сжимаются на моих плечах. Так близко к самой чувствительной части крыльев — эрогенным кроющим перьям у самого основания. Ни один любовник никогда не касался меня там, и это безумие, что я вообще обдумываю приказать ей сделать это.

Ночное небо раскалывается вокруг нас,