Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Она вгоняет клинок полубогу в бок.

— Блядь, — выдыхаю я.

Не будь мой член уже тверд, вид моей Девалиант, такой опасной, поднял бы его в считанные секунды. Грациозный разворот тела — движения, на оттачивание которых Амара потратила часы, пока те не стали инстинктом.

Демис шатается, кровь проступает меж пальцев, но моя девочка еще не закончила. Она приседает, чтобы подрезать ублюдку сухожилия.

Вот так. Заставь его истекать кровью. Я хочу видеть, как он страдает.

Так поглощен наблюдением за ней, что едва не пропускаю момент, когда его рука, тянется к вуали. Единственному, что скрывает, кто она.

Срываюсь с места, в одно мгновение припечатывая ублюдка к стене за горло.

Он скребет мое предплечье.

— Погоди, — хрипит он. — Она человек…

Сжимаю крепче. Что-то хрустит под моими пальцами.

— Этот человек, — произношу сквозь зубы, — мой.

Под вуалью скрыто лицо. Ее личность. Фамильное имя, за которое ее убьют в этом городе. Решение, в сущности, принимается само собой.

Отвожу руку и кулаком пробиваю его грудь.

Девалиант ахает у меня за спиной. Но я сосредоточен на влажном хрусте кости, внезапной податливости, когда проталкиваюсь в его ребра, на том, как бьющееся сердце сжимается о мою ладонь. Булькающее поскуливание срывается с его губ, пока демис борется против меня. Бессмысленно.

— Не стоило тебе связываться с ней, — шепчу я.

Сила хлещет из меня в него, сжигая всё, чего касается, — сердце, легкие, мускулы. Кожа демиса раскалывается светящимися трещинами, угли вылетают из раззявленного рта, когда он сгорает заживо под натиском магии. Ни криков, ни хныканья — он лишь давится моим пламенем.

Кто-то в толпе издает резкий вскрик, но никто не вмешивается и не приходит на помощь. Они знают, что случается, когда кто-то связывается с тем, на что Волк Астерии заявил права.

Это — урок.

Когда вырываю ладонь из груди демиса, он прахом осыпается у моих ног. Даже не тело. Просто груда пыли.

Втягиваю свою силу обратно, подавляя часть безумия. Тяжело дыша, оборачиваюсь. Девалиант…

Твою. Мать.

Я был так отвлечен ее сражением, что не обращал внимания на платье. Сладкий милосердный блядь боже. Девалиант задрапирована в полупрозрачный шелк, который едва ли можно назвать одеждой, удерживаемый лишь лентами и тонкими цепочками. Разрез вдоль бедра поднимается так высоко, что обнажает изгиб ее зада и сообщает каждому самцу в окрестностях, что под этим ничего нет. Когда она поднимает ладонь, поправляя вуаль, вижу соски, отвердевшие под тканью. Она — воплощение каждой порочной фантазии, извлеченной прямиком из самых грязных уголков моего сознания.

Контроль разбивается вдребезги, и я бросаюсь на нее, как дикий зверь.

Спина девушки врезается в стену. Она ахает, когда я зарываюсь лицом в ее шею, вдыхая запах — жасмин, возбуждение, острая нотка страха, которая не должна бы возбуждать меня, но… возбуждает.

— Ты, — слово вырывается рыком. — Какого хрена делаешь здесь? Знаешь, как опасно… как глупо было приходить сюда? В Целестис, из всех мест? Я едва не…

Сжег полгорода, разыскивая тебя. Разорвал на части каждого, кто вставал на пути.

Обрываю себя прежде, чем правда успевает выскользнуть на свободу, и пытаюсь вспомнить, как формировать связные мысли. Не срывайся. Не здесь. Пока нет.

Взгляд падает на ее тело, и тут замечаю, чем она расписана.

— Какого хрена ты покрыта символами обрядов плодородия? — рычу я.

Слышу ее резкий вдох сквозь вуаль.

— Что?

— Вот это, — тру краску на ее руке для выразительности, — приглашение трахать. Быть выебанной.

И я хочу убить каждого самца, который это видел.

Она моргает.

— Оу.

— Ага, «оу».

Ее грудь поднимается и опадает, сиськи натягивают ткань нелепого платья.

— Амара нанесла их на меня, чтобы я слилась с толпой. Откуда было знать, что они означают?

— Придушу Амару, — бормочу я.

— Почему тебя это вообще волнует? Ты же говорил, что не привязываешься.

Даже не стану в это лезть. Там — сплошное безумие и глупость, — вещи, которые я не могу позволить себе разглядывать слишком пристально. Почему она всегда такая? Почему не может просто…

— Не швыряй мои слова обратно мне же. Не сейчас, когда едва могу мыслить достаточно связно, чтобы вспомнить, какую чушь я там нес.

— Тогда что мне думать? — Девалиант всплескивает руками в разочаровании. — В один день ты говоришь не поддаваться чувствам. На следующий — сжигаешь кого-то заживо, потому что он коснулся меня, и сходишь с ума из-за какой-то краски.

— Ты не понимаешь, да? Эта спираль на бедре? Она означает, что ты хочешь, чтобы тебя взяли на публике. Этот контур на бедре? Означает, что ты хочешь нескольких партнеров. Этот символ на спине говорит, что ты предпочитаешь подчинение. Этот…

Она отбивает мою ладонь прочь.

— Хватит, я поняла.

— Каждый полубог в этом городе смотрит на тебя так, будто на тебе табличка с надписью «оплодотвори меня».

— Сказала же, что не знала. Ты же не читал мне лекцию о сцилларийских трах-символах, учитывая, что я узнала об Этерии только вчера.

— Тихо, Девалиант.

Провожу костяшками по нежным выемкам ее позвоночника. Задерживаюсь в ямочках над роскошным изгибом зада. Ее пробирает дрожь, когда следую за одной из цепочек вниз между грудей, глядя, как кожа покрывается мурашками вслед за моим касанием.

— Devla svaust, — стону я. — У тебя три маленьких глифа прямо между сисек, которые сообщают каждому самцу в Целестисе, что ты хочешь, чтобы кто-то доминировал над тобой.

— Тогда перестань туда смотреть. Мое лицо — вот здесь.

— Твое лицо за вуалью, ты едва одета и покрыта символами, которые сводят с ума. На какую часть мне, по-твоему, следует смотреть?

Она издает раздраженный звук.

— Послушай. Слово «Росин» — я вспомнила его из старой книги в кабинете отца. Там упоминалась связь с Целестисом, и…

Больше не могу выносить это. Задираю вуаль ровно настолько, чтобы обнажить горло, и вонзаюсь зубами туда, где бьется пульс, заставляя ее замолчать. Потому что мне плевать на книгу прямо сейчас. Плевать на рациональное мышление. Плевать на попытки оправдать абсолютную катастрофу этой вылазки. Только не когда каждый дюйм краски на ее коже кричит: повали ее, возьми ее, сделай своей. Убей всякого, кто увидит ее с этими символами, дерзко заявляющими, как она этого хочет.

Я велел ей перестать говорить.

На вкус она как звездный свет. Как небытие. Как всё, что я когда-либо хотел развратить. Рассудок крошится, и всё, о чем могу думать, — развести ее бедра, и лизать, пока она не выкрикнет мое имя небу…

Острые ногти проходятся по затылку, впиваясь