Волк и корона крови - Элизабет Мэй

звезды разбиваются в ленты цвета, что кружат и танцуют во тьме. Свет играет в серебряных волосах Девалиант и присыпает ее кожу мерцающим опалом. Она — самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Мне следует что-то сказать. Заверить, что она не будет вот-вот трахнута до полусмерти зверем, носящим мою кожу. Что где-то под гоновой лихорадкой я всё еще способен на вменяемость.

Но это было бы ложью, и уж если ничего другого предложить не могу, окажу Девалиант достоинство честности.

В мгновение ока башня появляется в поле зрения. Целюсь в сад и бесшумно приземляюсь на землю. Осторожно — так осторожно — опускаю Девалиант на ноги и силой отступаю назад.

— Иди внутрь, — изумлен, что слова выходят хоть сколько-то разборчивыми. — Сейчас. Пока не забыл, как быть осторожным с тобой.

Она медлит, и я думаю: Да. Блядь, пожалуйста. Просто дай мне повод сорваться. Повалить тебя и взять то, что хочу…

Девалиант, должно быть, видит что-то в моем взгляде, потому что начинает двигаться прежде, чем успеваю поддаться порыву. Следую за ней по коридорам, держась достаточно близко, чтобы слышать быстрые выдохи. И только когда мы добираемся до ее покоев, мой контроль наконец разбивается вдребезги.

Она оказывается заперта между моим телом и дверью прежде, чем успевает хотя бы ахнуть. Звук, что она издает, испепеляет последние ошметки рациональной мысли. Девалиант запрокидывает голову, открывая горло, — подношение и капитуляция.

Вот, — говорит этот жест. — Ты можешь взять меня. Я уступаю.

— Эвандер, — рваный шепот.

Разумеется, она использует мое имя именно сейчас, когда схожу с ума от желания, и этого достаточно, чтобы столкнуть меня за грань.

Беру ее рот так же, как возьму всё остальное в ней, — языком и зубами. Голодно и благоговейно. Буду поклоняться каждому дюйму, пока мое имя не отпечатается на ее костях. Пока от меня не останется ничего, кроме того, что она пожелает сохранить.

Она издает звук — полумолитва, полумольба. Умоляет взять ее. Представляю себя спутанным в ее конечностях, внутри нее. Представляю, какой мокрой она была бы, как звучала, когда я двигался. Стала бы она цепляться за меня, как сейчас? Захотела бы, чтобы брал ее жестче?

— Символ на твоей шее? — шепчу. — Он просит, чтобы кто-то поставил на тебе Метку этой ночью.

Она тяжело сглатывает.

— А ты бы поставил? Если бы я не запретила тебе?

Я не могу. Ты не для меня.

Поэтому носком распахиваю дверь и мягко подталкиваю ее через порог.

— Думаю, знаки на твоем теле дают обещания, которые ты не хочешь сдерживать, а я не в своем уме, — отступаю на шаг. — Запри себя. Смой краску. Не выходи, пока это не пройдет.

Пожалуйста. Просто послушайся меня хоть раз в своем строптивом существовании.

Она изучает мое лицо, и я готовлюсь к отказу. К неизбежному, катастрофическому моменту, когда она бросится на мою решимость и дисциплину, чтобы проверить, как далеко та прогнется.

Но затем Девалиант опускает подбородок в кивке.

Требуются все остатки моего самообладания, чтобы захлопнуть дверь. Задыхаясь, приваливаюсь к ней спиной, запрокидываю голову и просто дышу, и дышу, и дышу. Пытаюсь выцарапать обратно хоть какое-то подобие здравомыслия и рассудка.

Мы хотим то, что хотим. Даже когда знаем, что это уничтожит нас.

Не могу оставаться в этой комнате ни секундой дольше.

Волк велел запереться здесь — сколько, день назад? Больше? Не ела с тех пор, как Амара унесла меня в Целестис, и перепробовала все отвлечения, какие только могла придумать. Брала в руки книги и отбрасывала их в сторону. Пыталась спать. Смотрела, как свет танцует на потолке.

Ничего не помогает.

Прижав ухо к двери, напряженно вслушиваюсь, но с той стороны лишь тишина. Такая, жутковатая, что оседает в старых местах по ночам. Насколько мне известно, гоновая лихорадка могла загнать Волка на другой конец башни — так далеко от меня, как только возможно.

Желудок урчит — теперь настойчиво. Если он думает, что я проведу три дня здесь, умирая от истощения, Волк выжил из ума.

Отпираю дверь и осторожно открываю ее. Петли издают стон, и я замираю, пульс учащается. Ничего. Тогда спешу вниз, на кухню.

Стол завален наполовину приготовленной, брошенной едой. Блюда с сыром, чаши с яблоками и грушами, хлеб. Быстро разделываюсь сперва с сыром и хлебом, затем хватаю овсяную лепешку, густо намазываю ягодным вареньем и поглощаю. Облизываю каждый палец начисто — такая рассеянная, что забываю, почему не следовало здесь находиться.

Пока тихий стон не разбивает тишину.

Медленно оборачиваюсь. И там, заполняя дверной проем, стоит очень крупный, очень прекрасный, очень обнаженный, очень возбужденный бог.

Черные волосы Волка спутаны вокруг лица. Он вцепляется в дверную раму, тяжело дыша. Не могу не впитывать зрелище — голый, мускулистый торс, линии живота, дразнящая очерченность мускулов, обрамляющих бедра. Эти притягательные V-образные линии, что ведут мой взгляд вниз.

О. О боже.

— Глаза выше, Девалиант.

Жар заливает щеки, но я заставляю себя встретить его взгляд. Это не тот Волк, к которому привыкла. Не холодный, расчетливый самец с контролем ассасина. Этот Бог смертоноснее палача — обнажен до самой первобытной сути, без капли цивилизованности, способной затупить грани. Он глядит на меня, как дикий зверь в лесу.

Мужчина выглядит так, будто хочет сожрать меня живьем.

И выглядит так, будто мог бы этим насладиться.

Каким-то чудом я обретаю дар речи.

— Ты выглядишь потрепанным, Волк. Проблемы со сном?

Мускул на его челюсти дергается — единственный знак, что он услышал меня. Что он вообще здесь.

— Какая часть «сиди в своей гребаной комнате» была неясна? — его пальцы сгибаются на дверной раме, будто он борется с желанием схватить меня.

— Даже заключенных кормят, — возражаю. — Я умирала с голоду.

Отступаю на шаг, когда Волк придвигается ближе.

— Хочешь поговорить о голоде? О настоящем истощении? — он запирает меня в клетку у стола, ладони распластаны по обе стороны от бедер. — Я провел в своей комнате последние шестнадцать часов в компании лишь своей руки, твоего запаха и самых порочных фантазий.

Резко вдыхаю. Образы затапливают сознание. Волк, нагой и блестящий от пота, ласкающий свой крупный член быстрыми, жадными движениями. Стонет мое имя, когда находит разрядку.

— Ты не представляешь, сколько раз воображал, как трахаю тебя, — продолжает он безжалостно. Ладонь скользит вверх по моему боку, к изгибу груди. — Распростертую подо мной. Перегнутую через стол. Прикованную к стене, с членом, глубоко погруженным в тебя. Вся эта башня пропитана твоим запахом, и это сводит меня с