Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

устраивая зайца поудобнее. Обычный вечер, если не считать того, что я на громкой связи объясняю бывшему мужу, почему его любовнице нельзя писать моему сыну про новую семью.

— Я завтра поговорю с адвокатом, — говорит Максим наконец.

— О чем?

— О порядке общения. И об иске.

Я напрягаюсь.

— Конкретнее.

— Завтра скажу.

— Нет. Сейчас. После сегодняшних сообщений у меня нет запаса доверия на «завтра скажу».

Он долго молчит.

Потом произносит:

— Я не хочу, чтобы дети проходили через это дальше.

Я тоже молчу.

Потому что фраза хорошая. Даже правильная. Но я уже знаю: хорошая фраза от Максима — это еще не поступок. Раньше я слишком часто путала одно с другим. Он говорил красиво, а потом делал как удобно ему. Теперь мне нужны не интонации, а документы.

— Тогда докажи это действиями, — говорю я. — Не словами.

Он тихо усмехается. Устало.

— Ты теперь вообще мне не веришь.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Пауза.

Странная. Тяжелая.

— Понял, — говорит он.

И отключается.

Я остаюсь сидеть с телефоном в руке. Мама смотрит на меня.

— Думаешь, правда поговорит с адвокатом?

— Думаю, он понял, что Кристина портит ему дело.

— Тоже полезное понимание.

— Не самое благородное.

— Нам сейчас благородство не надо. Нам надо, чтобы детей перестали дергать.

С этим не поспоришь.

Ночь снова получается короткой. Но не такой рваной, как раньше. Наверное, потому что я уже устала даже бояться. У страха тоже есть ресурс, и мой, похоже, начал экономить энергию. Я просыпаюсь несколько раз, проверяю детей, смотрю телефон, вижу сообщения от Елены Павловны.

Она пишет, что утром подготовит заявление и ходатайство. Просит сохранить все, не удалять, не отвечать Кристине, если та снова появится. Еще пишет, что подобные действия могут серьезно повлиять на позицию по порядку общения, особенно если отец не обеспечил защиту детей от третьего лица.

Слово «серьезно» мне нравится.

Не в смысле радости. В смысле наконец-то взрослая гадость получает взрослое название и последствия.

На работу я прихожу с тем самым видом, который уже, кажется, стал моим новым офисным стилем: чистая одежда, аккуратные волосы, лицо женщины, которая спала четыре часа, но все равно пришла вовремя, потому что ипотеку мне никто не платит, а детям нужны ботинки. На проходной охранник здоровается. Я отвечаю. И на секунду ловлю себя на том, что офис уже не кажется чужим стеклянным дворцом. Он всё еще большой, дорогой и немного пугающий, но внутри у меня здесь появился свой стол, свои задачи, свой кофе, своя Светлана, которая оценивает людей по продуктивности, а не по семейному положению.

Светлана смотрит на меня поверх монитора.

— Опять?

— Что опять?

— Лицо.

— Уже не знаю, какое из них. У меня их несколько.

— То, которое «ночью был семейный спецэффект».

Я ставлю сумку.

— Кристина написала Дане. Сначала текст, потом фото меня с Власовым у суда. Подписала, что я выбрала новую семью.

Светлана медленно откидывается на спинку кресла.

— Серьезно?

— К сожалению, да.

— Беременная любовница твоего мужа пишет твоему ребенку, что ты выбрала новую семью?

— Если кратко, то да.

— У вас там не развод, а сериал, который продюсеру надо сократить.

— Я бы тоже сократила. Сильно.

Светлана молчит пару секунд, потом говорит:

— К Власову пойдешь?

Я напрягаюсь.

— Нужно. Его фото касается.

— Тогда иди до того, как он узнает от юристов или безопасности. Так правильнее.

Она права. Раздражающе права, как все практичные женщины в моей жизни.

Я беру телефон, распечатку скриншотов и иду к кабинету Кирилла Сергеевича. По дороге чувствую неприятное сжатие в груди. Не страх даже. Неловкость. Фото, подпись, дети, его имя, мой бывший, Кристина. Слишком много чужих рук лезет в то, что еще даже не стало ничем настоящим.

Хотя именно поэтому и лезут.

Постучала.

— Войдите.

Он за столом. Темная рубашка, закатанные рукава, рядом чашка кофе, несколько папок. Поднимает глаза и сразу откладывает ручку.

— Что случилось?

Я закрываю дверь.

— Кристина снова писала Дане. Вчера вечером. Сначала текст, потом фото.

Протягиваю распечатку.

Он берет.

Читает.

Лицо почти не меняется. Но именно «почти». Власов вообще не из тех, кто хлопает глазами и говорит «как она могла». Он просто становится тише. Жестче. И мне на секунду становится понятно, почему в компании его побаиваются. Не из-за голоса. Из-за того, что он не тратит злость наружу. Она у него остается внутри, собранная и очень рабочая.

— Ребенок это видел? — спрашивает он.

— Да.

— Оба сообщения?

— Да.

Он кладет распечатку на стол.

— Юристу передали?

— Сразу. Сегодня готовят заявление и ходатайство.

— Хорошо.

Я стою напротив и вдруг не знаю, куда деть руки. Взрослая женщина, мать двоих детей, способная разговаривать с опекой, судом и бывшим мужем, но сейчас стою и думаю, не выглядит ли это так, будто я пришла оправдываться. Ненавижу оправдываться. Но еще больше ненавижу, что меня снова поставили в положение, где оправдания будто ожидаются.

— Кирилл Сергеевич, — начинаю я. — Я понимаю, что это переходит все границы. И что ваше имя…

— Мое имя меня волнует меньше, чем то, что она пишет вашему сыну.

Я замолкаю.

Вот так.

Без красивости. Без позы. Просто приоритет расставлен правильно.

— Но вас втягивают, — говорю я.

— Меня уже втянули.

— Я не хотела.

— Знаю.

Он смотрит прямо. Спокойно. И я верю, что знает. Не подозревает, не думает, не делает мне одолжение. Знает.

— Если мое присутствие рядом вредит детям или усложняет вашу позицию, — говорит он после паузы, — я