Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина

— Выйди, Алена, можешь быть свободна, — велела я, — я сама здесь...

— К чему это, Тая? — насторожилась родительница, не протестуя, впрочем.

— Хочу без лишних ушей, — уже водила я щеткой по ее волосам.

— Ты о поездке? Я спокойна, только когда вы на глазах. Странность какая! Пока ты там была, как-то даже в голову не приходило. Привычна уже — когда ты в Смольном… А здесь будто с ума сошла, — прикрыла она глаза.

— Заскучаешь без нас? Тошно тебе тут одной?

— Вот-вот! Скажи еще — по-хо-ро-ни-ла себя для общества и света, — хмыкнула она.

— Не скажу. Но к господину жандарму все-таки присмотрись.

— Жандарму, Тая! — дернулась она.

— Осторожно, полголовы выдеру!.. Да, мама — к жандарму. Отчего такое предубеждение? Ты не революционерка, а сотрудники ведомства графа Орлова не столько «карают и не допущают», сколько работают над совершенствованием чиновничьего аппарата, чтобы тот в полной мере служил интересам государства.

— Не сватай меня, Тая, — тоскливо вздохнула маменька, разглядывая себя, впрочем, в зеркале и поправляя волосы надо лбом.

— Ни в коем разе! — отмахнулась я, — еще и вечером — ты что? Принимать серьезные решения ночью нельзя, ночь плохой советчик.

Прозвучало, наверное, слишком печально, потому что она отобрала щетку, встала и обняла меня.

— Я знаю как это — терять… — и сразу заговорила живее, будто затирая тему: — А Димитрий-то, Димитрий наш!

— Что, мама? — улыбалась я.

— Бабенькой меня назвал! Бабенька… это же такая прелесть, не находишь?

— Нахожу. Я поеду в Марьино, мама.

— Езжай, — расстроено взмахнула она рукой, — иди — поспи… день был суетным. Завтра договорим, дай мне примириться со всем этим.

Поцеловав ее на ночь, я ушла.

А через неделю мы уже выезжали — поездом из трех экипажей. Две обычных кареты и одна большая дорожная — похожая на ту, в которой я ехала когда-то в Вюртемберг.

Глава 25

Поездка в Польшу действительно планировалась. Причин было много, в том числе волна революционных выступлений в Европе и мартовский императорский манифест в связи с этим — он получился немного… слишком. Непререкаемый и даже ультимативный тон вызвал недоумение в Европах и опасения в самой России.

Предназначено же обращение было в первую очередь полякам. Все случилось очень некстати… совпало крайне неудачно: в начале 48 года император решил лично заняться польскими дворянами и проверить их отношение к государственной службе. Приказал составить списки поляков в возрасте от 18 до 30 лет, которые прошли проверку дворянского достоинства, но нигде не служили. На основе этого списка запретил этим людям занимать какие-либо посты в Польше или Западных губерниях.

И не было здесь сложного умысла — он всего лишь стремился приблизить управление Царством Польским к общеимперскому порядку.

Конечно, последовала волна недовольства, а революционная ситуация в Европе только подстегнула его. Плюсом к таким неприятностям шла засуха этого лета. Неурожай угрожал многим губерниям, в том числе Малороссии и Польше. Пожары настигали город за городом, а с началом лета проснулась холера. Вспыхивала отдельными очагами и, хотя и не продвигалась в глубь страны, однако же требовала средств и усилий. В стране отчаянно не хватало денег и опять Штиглиц шел с протянутой рукой к Ротшильду…

Трудное время.

К «предсказаниям» Шонуровой всерьез император не отнесся. Она ошибалась даже в ближайших: «очень скоро» в Польшу он уже не собирался в связи со всеми этими сложностями — теперь только к концу следующей зимы. Прозвучало правда еще одно — в сентябре вспыхнет венгерское вооруженное восстание? Это уже была бы причина прислушаться, что случится вряд ли. Ее заявка на личную победу над холерой опять же — давала повод сомневаться и во всем остальном.

Это было даже не смешно. Возмутительно!

Победа эта случилась благодаря усилиям огромного числа людей. Но главное — многолетним наблюдениям, которые похоже все-таки именно у немцев получилось сложить воедино. Далее последовал вывод, но и его сделали бы раньше или позже… не они, так кто-то еще. Что чистота неотделима от здоровья, можно было предположить еще в 1778 году — французы собрали тогда в Тулоне мощнейший флот, чтобы раздавить британцев. Преимущество при этом имели такое, что предстояла не война, а избиение младенцев.

Британские корабли всегда сверкали чистотой — матросы каждый день скребли палубы морской водой с песком. А у французов — грязь, влага, гниющие объедки меж досками. Через пару недель по кораблям пополз тиф… Британцы готовились к последнему бою, а французы даже не вышли из порта — экипажи слегли. В итоге — шестьдесят шесть грязных кораблей проиграли тридцати чистым, даже не встретившись в бою.

Каждому открытию есть предпосылки, но привести к нему должны определенные обстоятельства. Вполне возможно, что и внезапное озарение, как в этом случае. Но отнюдь не Шонуровой — оказалось, что этим летом в клиниках Вюртемберга законодательным порядком были введены нормы чистоты, и приняты единым днем они не могли быть — явно же к подобному шагу долго и кропотливо готовились.

Но пускай будет так — он дождется осени, все будет зависеть от сентября. Возможно, и от весенней поездки в Польшу. Если венгры действительно возьмутся за оружие… но загодя об этом он предпочитал не думать — чертовщину не любил и даже побаивался ее, в чем никогда не признался бы, разве что себе самому.

Но Шонурова позволила себе слишком многое. Слишком… сдержался тогда он ценой невероятного усилия. Не потому, что поверил бреду, что услышал от нее, а скорее вопреки ему… ограничился надзором. Пока — надзором.

Только из-за Кости.

Прошло много времени, у него уже случилось после этой девицы крымское увлечение… глубокие чувства к фрейлине позади. Но они были — самые первые, а значит сильные. Получи сейчас Шонурова по заслугам за свою дерзость и, вполне возможно, Костя не простит этого отцу — и так имел обиды по этому поводу, только-только у них наладились отношения.

Поэтому и устранить эту особу следовало мягко, но неотвратимо.

В один из дней еще в начале лета Орловы давали прием в своей загородной усадьбе в Стрельне, куда была приглашена и царственная чета. Государь любил бывать в этом поместье, где шеф жандармов вместе с женой Ольгой Александровной принимал весь Двор и избранную часть петербургского общества.

Николаю Павловичу нравилась эта семья, а Костя, кстати, всегда был в прекрасных отношениях со своим одногодком сыном Орлова Николаем… В самом конце приема, когда завершился последний танец, а император и