Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

и вступила в прямоугольник лунного света, лежавший на полу. Остановилась. Быстрым движением расстегнула пуговицы сарафана, повела плечами, и тот мягко соскользнул к её ногам. Затем распустила шнурок, стягивающий горловину холщовой рубахи, и рубашка последовала за сарафаном.

На мгновение замерев, она переступила через казавшиеся в лунном свете белыми волны холста, лежащие у ног.

— Афродита, выходящая из пены морской, — чуть слышно проговорил граф. Он смотрел пристально, напряжённо, почти осязаемо, и тело под этим взглядом точно согревалось изнутри. 95

Соня шагнула вперёд и опустилась на постель рядом с ним. По-прежнему не говоря ни слова, обвила руками шею и притянула его к себе…

Приближалось утро. Надо было возвращаться. Соня не спала этой ночью ни минуты. Когда Владимир заснул, обняв её, она просто лежала и смотрела на него, на мальчишеское, очень юное лицо, подрагивающие во сне ресницы, короткие светлые волосы, которые хотелось потрогать рукой.

Она сознавала, что упала в про́пасть, из которой нет возврата, но страшно и грустно отчего-то не было. Поступок был осознанным, даже выстраданным, и вопрос «Что теперь будет?» не возникал.

Соня бережно высвободилась из объятий, села, и Владимир мгновенно распахнул глаза:

— Куда ты?

— Мне нужно идти. — Она провела ладошкой по его волосам, вихрами торчащим в разные стороны.

— Не уходи!

— Я не могу…

— Подожди, — он притянул её к себе, — подожди ещё малость.

Соня опустилась на постель с ним рядом. Владимир смотрел на неё, приподнявшись на локте. Смотрел внимательно и серьёзно, словно пытался впитать в себя её образ, весь от пышного облака густых русых волос, до кончиков пальцев на длинных стройных ногах. Почему-то взгляд его совершенно не смущал Соню. В нём не было любострастного вожделения, а лишь спокойная, глубокая нежность.

— Я люблю тебя, — прошептал он, наконец. — Как же я тебя люблю!

Бальный сезон уж давно начался, а выехать в Петербург всё не получалось: сперва шили наряды, потом раненый граф поселился у неё в доме, а после оказалось, что все платья прошлого сезона неожиданно стали велики, пришлось ушивать. А ещё на Евдокию Фёдоровну вдруг навалились несвойственные ей меланхолия и слабость — всё прилечь хотелось, а не менуветы плясать.

Однако отъезд был назначен, больше оттягивать некуда — скоро уж Филиппов пост начнётся…

Вечером в канун отъезда она сидела в кабинете, бегло просматривая письмо от управляющего подмосковным имением. В дверь постучали. Евдокия Фёдоровна подняла голову и усмехнулась. Так деликатно, точно синичка в окошко, мог стучать в её доме один лишь человек.

— Заходи, Пётр Матвеич.

Либерцев вошёл. Что-то выглядел он в последнее время неважно — бледный, осунувшийся, морщины проступили, точно борозды на древесной коре. И смотрит пасмурно, ровно печаль его гложет.

— Я хотел поговорить с вами.

— Садись, Пётр Матвеич, в ногах правды мало.

Но отчего-то он не сел. Прошёл по кабинету, остановился возле окна, глядя на улицу. Пальцы заложенных за спину рук нервно сжимались и разжимались.

— Что с тобой? Ты нездоров? — Она внимательно взглянула. А ведь и впрямь нездоров — вон почернел весь.

— Вы, до́лжно, заметили, что за последние полгода я осматривал вас чаще, чем обычно… — Он помолчал, словно собираясь с силами. — Состояние вашего здоровья уж давно вызывало у меня опасения, но я всё надеялся, что ошибаюсь…

Он запнулся, не зная, как продолжить. И у неё вдруг похолодела спина, будто сквозняком потянуло.

— Не юли, Пётр Матвеич. Говори прямо, что со мной? — Собственный голос показался чужим.

— У вас редкая и, к несчастью, неизлечимая болезнь. Гиппократ называл её «karkinos». Дурная опухоль. Нынешняя медицина перед нею бессильна. 96

Он так и стоял возле окна, весь поникший, ссутуленный. Евдокия Фёдоровна сидела, не шевелясь, все мысли куда-то делись, в голове была странная вязкая пустота.

— Сколько у меня времени? — тихо спросила она наконец.

— Месяцев восемь, возможно, год… — Голос его предательски дрогнул.

Она помолчала, слушая ватную пустоту внутри, зачем-то свернула и развернула вновь письмо, лежавшее на столе, потрогала серебряную чернильницу.

— Спасибо тебе, Пётр Матвеич, — чужой голос прозвучал спокойно и ровно, — что скрывать не стал. Я должна устроить судьбу моих девочек за это время.

Он обернулся, взглянул на неё — в глазах стояли слёзы. Казалось, хотел сказать что-то, но Евдокия Фёдоровна его перебила:

— Ты ступай. Поздно уже… Мне ещё управляющему ответ отписать надобно.

* * *

Как только Владимир смог сесть в седло, тем же вечером он явился в Торосово. Едва подъехал к заднему крыльцу, из дома выбежала Соня, словно почувствовала, что он здесь.

Как в далёкую Купалину ночь, прямо с седла он подхватил её, тоненькую и лёгкую, усадил впереди себя и увёз. И с того дня забирал каждый вечер и привозил утром обратно.

Отчего-то Соня стеснялась ехать в Ожогино, и он вёз её в маленький охотничий домик, стоявший на его земле, на границе с владениями Тормасовых.

За всё это время она ни разу не спросила, что будет дальше, отдаваясь любви полностью, без сомнений или условий. А когда однажды он сам попробовал заговорить о будущем, Соня нежно, но решительно зажала ему рот ладошкой:

— Тс-с… Не надо ничего обещать, — проговорила она серьёзно. — Всё будет так, как будет…

* * *

Симон де Дилье прощался со своими учениками.

— Теперь я спокоен за вас, месье, — говорил он, пожимая поочерёдно всем троим руки. — За каждого из вас. Надеюсь, когда-нибудь моё искусство спасёт вам жизнь. Всё, чему мог научить, я вас научил. Теперь дело за вами. Тренировка, ежедневная, упорная — и вам не будет равных! Не забывайте моих наставлений. Деритесь весело! Виват, господа!

Он вскочил в седло, махнул на прощание рукой и галопом унёсся прочь.

— Время пришло, — тихо сказал Алексей, глядя вслед удаляющейся тёмной фигуре. — Осталось найти барона фон Роппа. Едем в Петербург, господа?

В столице они остановились в доме Порецких — Мария Платоновна, согласно приличиям, была в трауре и из Добряниц не выезжала. Однако все попытки выследить Роппа ни к чему ни привели, он словно сквозь землю провалился: на квартире и в полку не появлялся, в свете не бывал. Впрочем, балы и приёмы из них троих мог посещать лишь Владимир, а он, конечно же, не поспевал везде. Слишком настойчиво расспрашивать о бароне тоже было опасно, и вскоре розыски зашли в тупик. Алексей даже склонялся к мысли, что барон вернулся в армию. Война была закончена, мир, не принёсший России ничего, кроме стыда за своих дипломатов, подписан, однако сводный гвардейский полк под командованием Густава Бирона, в котором воевал фон Ропп, ещё не вернулся в столицу.

— Кажется, я знаю,