Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

за звук. Зато понял барон. Понял и объяснил. Помнила, как выскочила из постели, как бросилась вниз, как вбежала в библиотеку. Князь лежал возле стола, шлафрок распахнулся, и в свете луны по сорочке с левой стороны стремительно расплывалось чёрное пятно…

Её затрясло так, что застучали зубы. Перед дверью в библиотеку пришлось остановиться и несколько раз глубоко вздохнуть. Дамские истерики были ей совершенно несвойственны, и княгиня быстро взяла себя в руки.

В библиотеке висела тьма, на улице моросил унылый осенний дождь, и луны, к счастью, не было. Поставив подсвечник на бюро, она потянула ящик, где хранились бумаги.

Завещание нашлось очень быстро, оно лежало на самом верху. Наскоро пробежав глазами документ, Мария Платоновна удовлетворённо улыбнулась и поднесла его к пламени свечи.

Сзади раздался лёгкий шорох, и спина мгновенно взмокла. Обернувшись, она вскрикнула от ужаса. Шагах в десяти, у окна стоял… муж.

Рука дрогнула, ладонь обожгло резкой болью, и бумага со слабым шелестом, напоминающим тихий смех, выпала из пальцев.

— Нет! — прошептала Мария Платоновна, глядя на видение расширенными глазами. — Нет! Я не виновата! Ты сам это сделал! Сам!

Призрак шевельнулся, прихотливые тени сместились, и изрезанное морщинами лицо мужа, словно по мановению обаятеля-колдуна, превратилось в осунувшееся, но молодое лицо пасынка.

Он подошёл к столу и поднял с пола бумагу с обожжённым краем.

— Значит, всё-таки он застрелился… — Голос молодого князя звучал тускло. — Что послужило причиной?

— Андрей Львович тяжело переживал смерть наших детей. И ваш мерзкий поступок стал последней каплей. Это вы убили его!

Пасынок вдруг резко повернулся и схватил её за горло. Пальцы были ледяными, как у покойника.

— Вот только мне не рассказывайте, что я надругался над вами! — процедил он с таким бешенством, что у неё прервалось дыхание.

Из темноты метнулись две тени.

— Стой, Филипп! Не дури! — Она узнала графа Вяземского и второго — унылого господина со шрамом, что постоянно торчал при графе.

— Берегитесь, сударыня, — князь медленно, с видимым усилием по одному разжал пальцы, — я уничтожу вас и вашего любовника!

* * *

После последней встречи граф не видел Соню три недели. Он потерял аппетит и сон, но твёрдо решил, в Торосово больше не ездить. Хватит!

К счастью, Дилье не давал скучать и погружаться в меланхолию. Теперь молодые люди могли продержаться против мэтра, как называл француза Филипп, по три-четыре минуты. Дилье обучил учеников многим тайным приёмам, которые знал сам, и с каждым днём мастерство их росло. Но, тем не менее, француз продолжал гонять своих питомцев, заставляя проводить со шпагой в руке по шесть-семь часов в сутки.

Владимиру это было только во благо — изнурённое, покрытое синяками тело болело, отвлекая от навязчивых мыслей, и сон накрывал раньше, чем он успевал опустить на подушку голову. Тяжелее приходилось по воскресеньям, когда тренировок не было. Он тенью бродил по дому, с трудом удерживая себя, чтобы не отправиться в Торосово.

Владимир раздумывал над своим состоянием, пытаясь понять, почему ничем не примечательная девушка забрала над ним такую власть, но найти ответа не мог. Он понимал справедливость слов Сони и её неожиданного заступника, что у него не может быть ничего серьёзного с дворовой девкой — ну не женится же он на ней, в самом-то деле! Однако странное, непонятное чувство, незнакомое доселе, сидело в сердце точно заноза.

В очередное воскресенье Алексей и изнывающий от тоски Филипп отправились на службу в сельскую церковь, договорившись с барышнями Тормасовыми, что те тоже приедут туда. Конечно, даже словом им перемолвиться не удастся, но Филипп был рад и этому.

Дилье уехал в Петербург, проверить, нет ли на постоялом дворе писем для него, и Владимир остался один. Попробовал читать, но чтение не шло. Взял шпагу, «порисовал» вензеля, но и это не помогло отвлечься от мыслей.

Внезапно он разозлился. На себя, на Соню, на друзей, оставивших его наедине с мучительными раздумьями. Это, разумеется, было глупо, поскольку в церковь его приглашали, а он ехать не пожелал. Но долго сдерживаемые эмоции и копившееся напряжение переросли в шквал чувств, подобный свирепому и стремительному невскому наводнению.

Владимир выбежал на улицу, морозный воздух приятно освежил пылавшее лицо. В рубашке и панталонах, как был, он бросился на конюшню, оседлал коня и вскочил в седло. Он нёсся по прихваченному первыми заморозками, будто накрахмаленному лесу, пришпоривая жеребца, точно за ним гналась стая волков.

Подъехав к дому Тормасовых, Владимир соскочил с седла и вихрем влетел на заднее крыльцо. Манефа была на кухне.

— Где Соня? — Он появился так внезапно и рявкнул так гневно, что стряпуха вытаращила глаза, уронила поварёшку и закрестилась.

— Где она? Ну?

— На ручей пошла, бельё полоскать, — пробормотала баба испуганно.

Владимир развернулся и выскочил из кухни так проворно, будто вместо ответа Манефа погналась за ним с ухватом.

— Господи, помилуй… — понеслось ему вслед.

Вскочив на коня, он помчался к ручью. Соню увидел издали: она стояла коленями на деревянных мостках и полоскала в воде какие-то тряпки. Рядом высился огромный, как из сказки про медведя, берестяной короб. Как она доволокла-то его, бедная…

На стук копыт, гулко отдававшийся по мёрзлой земле, Соня обернулась, поднялась, да так и застыла с мокрой юбкой в руке.

Владимир галопом подлетел к самым мосткам, резко осадил коня — тот присел на задние ноги, — спрыгнул и подбежал к ней. Схватил за плечи и яростно встряхнул. Юбка мокро шлёпнулась на грязные доски.

— Скажи, что не желаешь меня видеть! — крикнул он бешено и вновь встряхнул Соню. — Ну же! Говори!

Соня не издала ни звука, только глядела во все глаза. Он снова потряс её.

— Скажи, что хочешь, чтобы убрался вон и не показывался, и я тебя боле не обеспокою! Отвечай, ну! Хочешь?!

Соня продолжала смотреть на него, не делая никаких движений, только глаза стремительно налились слезами.

— Хорошо. — Он отпустил её. — Я понял… Прощай.

Повернулся и торопливо пошёл к лошади. Вскочив в седло, пришпорил коня и понёсся, не разбирая пути. Внезапно аргамак, нервный, как все восточные кони, невесть чего испугавшись, шарахнулся в сторону стоя́щего на обочине мощного дуба, и Владимир на полном скаку ударился головой о толстую ветку, почти горизонтально торчащую над дорогой.

Мощный удар вышиб из седла, и он остался недвижно лежать на земле.

* * *

Чувства возвращались постепенно. Сперва он ощутил сильную боль в голове, потом возвратился слух, и донеслись тихие звуки, похожие на всхлипы. Наконец, очнулось осязание, и Владимир почувствовал одновременно холод, приятно разливавшийся по затылку, и что-то мягкое и тёплое, касавшееся груди и шеи. Во рту стоял противный металлический привкус,