Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

* * *

Последний бал перед Филипповым постом давал князь Куракин. Роскошь великосветских приёмов уже давно перестала восхищать Элен, блеск и сияние прискучили, как если бы она жила внутри золотой табакерки. Ушло ощущение праздника, даже танцевать не хотелось. Скорее всего, виной её меланхолии было то, что Филипп, будучи в трауре, балов не посещал.

Кавалеры же, вившиеся возле Элен, точно пчёлы вокруг розана, радости не доставляли.

Вот и теперь, стоило войти в зал, как самый настырный из них, гвардейский поручик Василий Серебряков, с сияющей улыбкой устремился навстречу.

Элен вздохнула. Поручик вёл себя развязно, ощупывал Элен нахальными весёлыми глазами, пытаясь проникнуть взором под кружевную косынку на груди, в танце норовил коснуться талии и пожимал руку. И Элен уж давно собиралась пожаловаться на его домогательства матери.

— Сударыня! Какое счастье видеть вас! Не откажите в милости! — Он согнулся перед ней в поклоне более усердном, нежели изысканном.

Элен нехотя подала руку. Едва принялись танцевать, начались нежные пожатия.

— Какое несчастье, что я женат! — страстно шепнул наглец во время одной из фигур.

— Для вашей жены — в особенности, — фыркнула Элен.

— Жена моя всем довольна, — небрежно отмахнулся тот. — Я говорю о себе. Ах, зачем же я так поторопился!

И он вновь пожал руку, норовя забраться пальцами всё выше.

— Сударь, ведите себя пристойно! — Элен метнула в кавалера гневный взгляд.

— Видя вас, теряю всякую выдержанность, — пожаловался поручик, но руку всё же убрал. — Ах, кабы не та досадная скоропалительность, я мог бы сделаться вашим мужем!

— Не думаю, что матушка отдала бы мою руку игроку и волоките, — парировала Элен.

К счастью, танец закончился, и Серебряков отвёл её к матушке, которая разговаривала с графом Апраксиным.

У Фёдора Андреевича Апраксина была запоминающаяся внешность — худое лицо с резко очерченными скулами и подбородком, имевшее в себе что-то неуловимо-монгольское. Губы необычной формы, придававшие лицу неизменно насмешливое выражение. Матушке граф, похоже, нравился — она часто беседовала с ним, была любезна и мила, Элен же в его обществе робела.

Заметив её, Апраксин поцеловал собеседнице руку и шагнул навстречу. Под взглядом внимательных чёрных глаз Элен внутренне поёжилась. Не то чтобы она боялась графа или он был ей неприятен, скорее наоборот, но в обществе Апраксина Элен ощущала странную неловкость, словно между ними что-то недосказано. Граф поклонился:

— Позволите?

Танцевали молча, он всегда танцевал молча, только смотрел на Элен с лёгкой улыбкой. Улыбка смягчала резкость черт, делая лицо приятным, и взгляд становился ласковым и мягким. Но отчего-то этот взгляд мешал ей, точно камешек, попавший в туфлю, и она всё время боялась перепутать фигуры.

Но удивительнее всего было то, что в этот вечер он танцевал с Элен не трижды, как позволял бальный этикет, а целых пять раз, и матушка при том выглядела невозмутимой и даже умиротворённой.

Вечер тёк своим чередом. И отчего ей прежде казалось, что на балу весело и приятно? Это же тяжкий труд непрестанно улыбаться, слушать глупые разговоры и танцевать с людьми, не вызывающими никакой симпатии.

Когда уезжали, граф проводил их до кареты, и, садясь в экипаж, матушка сказала, ему с тёплой улыбкой:

— Мы возвращаемся в имение, любезный Фёдор Андреич, до Рождества пробудем там. Буду рада видеть вас в нашем доме.

* * *

Первый снег вкусно поскрипывал под копытами коня. Осадив лошадь возле крыльца, Филипп бросил поводья подоспевшему слуге и вбежал в дом.

— Он приехал! — Возбуждение бурлило, точно поток в стремнине.

Алексей и Владимир поднялись навстречу.

— Едем. — Алексей весь словно подобрался, в глазах появилось незнакомое жёсткое выражение.

— Я с вами, господа. — Владимир двинулся следом.

— Тебе не за что мстить барону, — Филиппа чуть знобило, должно быть, от нервного напряжения, — это неприятное дело касается только нас с Алёшей.

— Я с вами, — упрямо повторил Владимир. — Я не собираюсь драться, но, может статься, вам понадобится моя помощь.

Когда они подъехали на мызу Добряницы, было около двух часов. К полуночи подморозило, тучи развеяло, и показалась луна.

Спешившись и привязав возле конюшни лошадей, они осторожно подошли к дому. Дверь была не заперта — Данила позаботился. В доме стояла тишина, прислуга спала на людской половине.

Один за другим они поднялись на второй этаж и остановились возле спальни княгини.

Глубоко вздохнув, Филипп перекрестился, на миг закрыл глаза и распахнул дверь.

Комнату тускло озарял свет новорождённой луны. В постели спали двое.

Филипп, Алексей и Владимир остановились в двух шагах от кровати. Филипп взял с ночного столика кованый шандал, достал огниво и стал одну за другой зажигать свечи.

Княгиня открыла глаза, и в первый момент на лице её мелькнуло недоумение, но уже в следующую секунду оно сменилось ужасом. Порывисто сев, она отпрянула вглубь огромной кровати.

— Пришёл час расплаты, сударыня. — Филипп поставил подсвечник на бюро. — Я предупреждал вас, но вы мне не поверили…

От звука его голоса мужчина в постели тоже открыл глаза и рывком сел.

— Вставайте, сударь, — велел Филипп, с отвращением глядя на него. — Вы оскорбили моего отца и стали причиной его гибели, и я убью вас.

Барон, по-волчьи, исподлобья смотрел на Филиппа, не делая ни единого движения, лишь мускулы напряглись, как у изготовившегося к прыжку зверя.

— Ну же! — нетерпеливо поторопил князь. — Вставайте, одевайтесь, мы будем драться с вами.

— Сразу все? — осведомился барон, скользнув взглядом по двум фигурам в арьергарде.

— По очереди, — ответил ему Алексей, — с князем и со мной. Выбирайте, с кем желаете начать. Если повезёт с первым — продолжите со вторым.

— Вы кто такой? — Барон быстро глянул на него. — Я вас не знаю. С какой стати мне с вами драться…

— Из-за вас погиб мой отец. — Черты Алексея напоминали неподвижную маску, даже губы почти не шевелились. — Не станете драться, я вас просто убью.

Барон внимательно всмотрелся в его лицо.

— Не узнаёте, сударь? — От усмешки, исказившей губы друга, Филиппа продрал мороз. — А так?

Резким движением Алексей сорвал усы, уродливый шрам со щеки и вороной парик.

— Алексей?! — прошептала княгиня и посерела.

— Я польщен, сударыня. — Алексей изящно, точно на бальном паркете, поклонился ей. — Вы ещё помните меня? Какая честь! Не мечтал, что признаете… Думается, этаких влюблённых дурачков в вашем гербариуме десятки значатся.

Барон метнул на княгиню свирепый взгляд:

— Значит, вы с ним всё-таки спали?!

— Хватит болтать! — оборвал Филипп, от ненависти и волнения у него покалывало кончики пальцев. — Одевайтесь! Или вы желаете быть убитым в чём мать родила?

Барон принялся медленно натягивать кюлоты.

— Ну и где же мы с вами станем драться? — Поняв,