Кости - К. Л. Спир

Мое сердце снова сжалось, но потом я кое-что поняла.

— Клэрити всего восемнадцать? — прошептала я.

Он тяжело вздохнул.

— Да.

Она казалась старше, но в этом не было ничего удивительного. Жизнь в борделе, как правило, заставляет людей быстро взрослеть.

— Я буду нести вину за то, что она оказалась там, всю оставшуюся жизнь, — тихо признался Трей.

— Как же так? — спросила я.

— Когда наша мама умерла, ее отец, Рид, был еще жив. Я был достаточно взрослым, чтобы взять ее к себе, но мы с Маком усердно тренировались, чтобы попасть в Охрану. Я позволил Риду забрать ее, хотя знал, что у него серьезные проблемы с азартными играми. Он ввязался в пьяную драку в баре и получил ножевое ранение. У него было много долгов, поэтому Мадам забрала Клэрити как оплату. Она не сразу стала…обслуживать людей, но ее заставляли работать до изнеможения, заставляя убирать и готовить. Она начала часто болеть и, казалось, так и не смогла полностью выздороветь. И я знаю, что она подвергалась, ну, большому количеству дерьма, которому ребенок не должен подвергаться. Она всегда была красивой и привлекала к себе внимание. — Его лицо было таким мрачным. — К тому времени, как я убедил Мадам отпустить ее, она не хотела уходить. Она вбила себе в голову, что, оставаясь там, она защитит меня.

Я вспомнила разбитое лицо Клэрити, и горячая волна гнева захлестнула меня. Должно быть, он почувствовал это, потому что взглянул на меня сверху вниз и снова сжал мою руку.

— Я знаю. Я тоже, блять, это ненавижу. — Он вздохнул. — Но хотя она, возможно, физически довольно хрупкая, она чертовски умна. Умнее меня и Мака вместе взятых. Я так старался заставить ее уйти, но она думает, что будет обузой. И, честно говоря, она создала там настоящее сообщество. Раньше там случались драки между… работниками борделя.

Я заметила, что он, казалось, избегал употреблять такие слова, как «проститутка» и «шлюха».

— Женщина, которая там заправляла, поощряла обиды и постоянно стравливала их друг с другом. Думаю, в основном для собственного развлечения. Клэрити постепенно изменила это. И остальные поддерживают ее, насколько это возможно.

Некоторое время я сидела тихо, обдумывая все, что он сказал. Через несколько минут я поняла, что железные тиски, сжимавшие мои легкие, исчезли.

— Спасибо, — сказала я, снова глядя на него.

Он улыбнулся, его глаза были полны тепла.

— Не за что.

Он отпустил мою руку, и я поняла, что не хочу, чтобы он ее отпускал.

Мы снова отправились в путь, и темнота постепенно рассеивалась. Солнце поднялось над горой, залив снег розово-оранжевым сиянием, прежде чем Трей снова заговорил.

— Так куда мы направляемся? — весело спросил он.

— Как можно дальше. — Я не планировала так далеко наперед. Моей единственной целью было выбраться.

— О, отлично, как всегда неопределенно. — Я могла слышать его усмешку.

— Ты можешь вернуться, если тебе это не нравится.

— О-о-о, ты так говоришь, будто не будешь скучать по мне, — поддразнил он.

— Не буду, — солгала я.

Он рассмеялся.

— Думаешь, я все еще не понимаю, когда ты лжешь?

Я показала ему неприличный жест рукой, не оборачиваясь, и он снова рассмеялся.

— Извини, дорогая, ты застряла тут со мной.

Мое глупое сердечко слегка подпрыгнуло при слове «дорогая».

— Потому что сначала ты поцеловала меня, а потом, чего хуже, я услышал твой смех. И я знал, что не смогу успокоиться, пока не услышу его снова.

Слава богам, что он шел позади меня, так что не мог видеть эту дурацкую гребаную улыбку, которая расползлась по моему лицу.

— Не надейся.

— Не волнуйся, — беспечно сказал он, — я очень терпеливый человек.

Он был терпеливее всех, кого я когда-либо встречала. Гораздо терпеливее, чем я заслуживала.

— Так ты хочешь присоединиться к другому клану или банде? Или ты надеешься просто быть Волком-одиночкой со мной, твоим милым закадычным напарником?

Моя улыбка стала такой широкой, что заболели щеки.

— Разве наличие напарника не сводит на нет смысл фразы Волк-одиночка?

— Ты можешь трактовать «Волк-одиночка» как заблагорасудится, дорогая.

Боги, каждый раз, когда он называл меня так, мое сердце трепетало так, что мне становилось тепло до самых кончиков пальцев ног. Я вспомнила его первоначальный вопрос, пытаясь придумать хоть сколько-нибудь честный ответ, пока брела по снегу.

— Не знаю, — наконец сказала я. — Я просто хочу хоть раз быть хозяйкой своей жизни. Я хочу исцелять людей, не причиняя им вреда, и я хочу держать его подальше от Убежища.

В наступившей тишине хруст наших снегоступов по снегу звучал громко.

— За это все я бы с удовольствием сражался.

Я открыла рот, но он опередил меня.

— И не говори, что я не обязан.

Я обернулась, чтобы свирепо посмотреть на него, но он только рассмеялся.

— Я знаю, что не обязан. Я хочу, — сказал он. — За тебя стоит бороться, Боунс.

Боги. Я не была уверена, когда это произошло, но мои чувства к нему не дремали. Они пробралтсь к моей защите, обвивая ее вьюном через трещины, и теперь, когда они росли снова, мои стены рухнули. Я не знала, что сказать, поэтому просто продолжала идти. Трей позволил мне идти молча минут десять, прежде чем заговорил снова.

— Какой твой любимый цвет? — спросил он.

Я снова посмотрела на него, сбитая с толку.

— Какого черта ты хочешь это знать?

— Это называется узнать друг друга получше, Боунс, — поддразнил он.

— У меня его нет, — сказала я.

— Да ладно тебе, у каждого есть любимый цвет.

Я вздохнула и порылась в своих мыслях, сразу же вспомнив теплый карий цвет его глаз, но я не собиралась этого говорить.

— Желтый, наверное.

— Какой именно желтый? — настаивал он.

— Что, черт возьми, значит «какой именно желтый»? — Я повернулась, чтобы свирепо посмотреть на него.

Он ухмыльнулся.

— Желтого до хрена, Боунс. Ты должна назвать поконкретнее.

Я раздраженно выдохнула.

— Э-э, не знаю, наверное, одуванчиковый желтый.

Он промурлыкал.

— Кстати, мой — зеленый. Зеленый, как те стеклянные бутылочки, которые были у тебя в лечебнице.

Я сделала вид, что не заметила, как он назвал точный цвет моих глаз, и попыталась пнуть снегоступом твердый снег.

— Хорошо, какое твое любимое блюдо?

— Ты серьезно?

— Смертельно.

— Сколько у тебя еще таких вопросов?

— Наверное, бесчетное количество.

— Надо было дать тебе истечь кровью на той крыше.

— Мы с тобой оба знаем, что ты никогда бы этого не сделала. — Он сказал это, поддразнивая, но мое веселье исчезло.

— Ты понятия не имеешь, на что я