Хрупкое убежище - Кэтрин Коулc

И только тогда поняла, что нахожусь в больнице. Нахмурилась, когда он убрал стакан:

— Что...?

Все хлынуло обратно. Сайлас. Нападение. Нож. Перестрелка.

— Мы провалились через пол...

Энсон поднял руку и нежно убрал волосы с моего лица:

— Минус десять лет жизни мне. — Он наклонился, лбом прижавшись ко лбу. — Но ты в порядке.

Он словно сам себе это повторял, чтобы поверить. Я попыталась поднять руку к его лицу, но не смогла. Нахмурилась, и тогда увидела — вся рука была закована в гипс.

— Ты сломала руку в нескольких местах, — сказал Энсон. — На шею наложили медицинский клей, ребра ушибла, сотрясение серьезное. Но врачи сказали, что, скорее всего, послезавтра тебя уже выпишут домой.

Я этого хотела. Домой. С Энсоном.

— Бисквит? — спросила я.

— Арден заботится о нем. Все хорошо. А Тея сказала, что оставит себе котят.

Хорошо. Это хорошо. Я подняла глаза к Энсону и, наконец, решилась спросить то, что боялась произнести вслух все это время:

— Сайлас?

Челюсть Энсона напряглась:

— Он мертв. Сломал шею при падении.

Внутри все закрутилось в жутком коктейле: облегчение, печаль, даже отголосок страха:

— А ты?

Большой палец Энсона скользнул по моей щеке:

— Она лежит в больнице и спрашивает, в порядке ли я.

— Потому что я тебя люблю. А ты снова прошел через ад. — Я не знала, что страшнее: быть похищенной или видеть, как человек, которого любишь больше всего на свете, снова сталкивается с безумцем — психопатом, который уже однажды отнял у него сестру.

Гортань Энсона дернулась:

— Я не хороший человек. Я рад, что эта мразь мертва. Он был монстром. Мир стал лучше без него.

Я смогла поднять здоровую руку к его лицу, аккуратно, чтобы не задеть капельницу, провела пальцами по щетине:

— Ты — лучший мужчина, которого я знаю.

Мышца на его челюсти забилась судорожно:

— Он причинил тебе боль, — рыкнул Энсон, вскочил, моя рука соскользнула. — Он едва не убил тебя. — Он начал ходить по комнате. — А все потому, что я не увидел то, что было у меня под носом.

— Заткнись, — резко сказала я.

Энсон замер, удивленно глядя на меня:

— Что ты сказала?

— Я сказала — заткнись. Ты гений. Ты должен быть умнее, чем винить себя за то, что не разглядел манипулятора. — Сердце разрывалось, но я знала: сейчас доброта не поможет. Его нужно было выбить из этого состояния.

Челюсть Энсона ходила туда-сюда:

— Я обучен распознавать манипуляции.

— Но у тебя не было всей информации. Как ты мог это увидеть? — Я не могла вынести мысли, что он снова все взвалил на себя, пока я была без сознания.

— Я не хотел видеть, — наконец выдохнул он. — Последние полтора года я пытался отключить ту часть себя, что анализирует людей.

— И в этом нет ничего плохого.

— Если бы я не отключил, может, заметил бы сигналы.

— Никто их не заметил, Энсон. Ни Шеп, ни команда, ни Трейс. Даже я. Никто. И это не чья-то вина.

Глаза Энсона увлажнились:

— Я едва не потерял тебя.

Горло сжалось:

— Иди сюда.

Энсон не двинулся.

— Иди. Сюда.

Он сделал шаг. Еще один. И оказался рядом.

Я подтянула его к кровати, прижала ладонь к его щеке:

— Я жива. Я здесь. Потому что ты меня нашел.

Его рука легла на мое лицо, скользнула вдоль шеи и задержалась там:

— Я не хотел впускать тебя. Не хотел никого впускать. Это казалось слишком опасным.

Сердце бешено заколотилось. Неужели сейчас тот момент, когда он скажет, что не справится? Что не выдержит боли, которую может принести любовь?

— Но ты все равно ворвалась. Разрушила все стены. Я не хотел любить тебя. Но, черт возьми, люблю. Всем сердцем. Это не слащавая любовь. Она жжет. Оставляет шрамы. Меняет. В лучших смыслах. Я люблю тебя, Ро. И мне больно, что я боялся сказать тебе эти слова раньше.

Слезы хлынули из глаз, катясь по щекам:

— Я тоже тебя люблю. Я не хочу слащавой любви. Хочу настоящую. А у нас она именно такая.

Энсон склонился, его губы коснулись моих:

— Даже несмотря на то, что я мрачный засранец?

Я улыбнулась сквозь слезы:

— Да.

Он снова поцеловал меня:

— Даже несмотря на то, что я терпеть не могу цвет?

Я тихо рассмеялась:

— Все равно однажды ты наденешь розовую рубашку. Вот увидишь.

Энсон прижался лбом к моему:

— Ради тебя я сделаю все. Даже надену чертову розовую рубашку. — Его ладонь легла на мою щеку. — Я люблю тебя.

— Всем сердцем.

52

Роудс

Трейс, Кай и Фэллон бросились ко мне, как только я поднялась с больничной койки, заговорив хором:

— Не так быстро! — отчитал Трейс.

— Береги руку! — выкрикнул Кай.

— Давай помогу, — предложила Фэллон.

Я посмотрела на них с досадой:

— Ребята, я в порядке. Спокойно.

Когда Энсона наконец вынудили покинуть больницу ради допроса с Хансеном и агентами ФБР, я надеялась хоть немного передохнуть от этой чрезмерной опеки. Но не тут-то было. Мои родные мгновенно заняли его место.

Единственный, кто не кинулся ко мне, — Шеп. Он стоял в своем привычном углу у стены, скрестив руки на груди. За последние сутки он сказал мне не больше двух слов — в основном только: «Прости».

Я начинала волноваться, что случившееся ранило Шепа сильнее, чем кого бы то ни было. И я его в каком-то смысле понимала. Он нанял Сайласа сразу после школы, проработал с ним почти десять лет и не разглядел в нем чудовище.

Что бы я ни говорила, он не мог отпустить это. Надеюсь, со временем, видя, что со мной всё хорошо, он справится. Или я смогу достучаться до него.

— Дайте девушке воздуха, а то она сейчас задохнется.

Я резко обернулась на голос. Слишком резко — закружилась голова, но я постаралась этого не показать:

— Коуп? — ахнула я. — Что ты здесь делаешь? Я думала, у тебя матч.

Он пересек комнату, весь — два метра чистых мышц. Осторожно обнял меня:

— Мою сестру похищают, а