Зеркала - А. Л. Вудс

Я никогда не была женщиной, с которой все было правильно с самого начала, так что эта концепция была для меня столь же чуждой, сколь и новой. Хотела я того или нет, но мне удалось кивнуть, что показалось слабым. Его улыбка была мимолетной, причудливой, которая исчезла, когда он снова прижался своими губами к моим. Я приняла поцелуй, разразившись смехом, когда он оторвался от моего рта и покрыл поцелуями остальную часть моего лица, пока я не захихикала, задыхаясь.

Я, захихикала.

— Ладно, ладно. Прекрати, — запротестовала я.

— Нет, пока ты не скажешь, что понимаешь.

Он прикусил мою кожу.

— Я понимаю! — воскликнула я.

Я взвизгнула, давясь от смеха, отчаянно поворачивая голову, в то время как он оставлял дорожку из поцелуев на моем подбородке, его жесткая борода щекотала мою кожу, заставляя мое тело пылать.

— Не уверен, что ты понимаешь.

Было невозможно смириться с тем, что это был тот же самый человек, который несколько недель назад вел себя так, словно даже не хотел попадаться мне на глаза, пока я допытывалась у него ответов на вопросы, которые он обходил стороной, маскируясь под загадку. Только когда он прижал меня к себе в ответ, я почувствовала, что ослабила хватку за то, что всегда было мне близко и дорого: контроль.

Шон заставил меня захотеть ослабить хватку, которую я всегда крепко сжимала в кулаках. Я использовала это как щит, выставляла напоказ. Контроль — это все, что у меня осталось после всего, что произошло.

Я не могла контролировать людей, как и то, что происходило.

Но я могла контролировать себя, и это всегда было похоже на небольшую передышку в некотором роде.

Теперь этот контроль казался мне обузой, которой я больше не хотела. Я задыхалась от сдержанности; поводья, которые я когда-то лелеяла и почитала, стали подобны кандалам на моих запястьях и шее, которые угрожали лишить меня жизни, о которой я даже не подозревала, что хотела до этой самой ночи.

Шон заставил меня снова чувствовать. После многих лет, когда я ничего не чувствовала, я почувствовала все.

И впервые я захотела бороться за это. За эту свободу. За жизнь. За эту возможность, за шанс на... ну, я не хотела этого говорить. Это было предположение. Он мог быть ужасен в постели, и тогда, возможно, именно это и оттолкнуло бы нас.

— Ты готова войти? — спросил он, касаясь губами кончика моего подбородка, темные глаза смотрели на меня с игривым развратом, от которого все мое тело затрепетало, а сердцебиение участилось.

Кого, черт возьми, я обманывала? Не было ни единого шанса, что он не знал, что делал со своим членом. Он заставил меня задыхаться одним щекочущим взглядом. Взгляд, от которого остановилось мое сердце, замедлилось дыхание, который наклонил мою землю вокруг своей оси. Даже если бы это было так… пока он продолжал смотреть на меня так, словно я была лучшим, что он когда-либо видел, к черту все остальное.

Я положила руки по обе стороны от его щек, притягивая его к своим губам.

— Если я умру там...

— Никто не умирает, хватит разговоров о мертвецах, — он усмехнулся, звук завибрировал в его груди, когда он легонько поцеловал меня в кончик носа, что заставило мое тело вздрогнуть, как будто оно пробуждалось от глубокого сна, мои конечности напряглись.

— Кроме того, — сказал он после того, как вышел и открыл передо мной пассажирскую дверцу, — дом принадлежит мне.

Самодовольная уверенность отразилась на его угловатом лице, когда он протянул мне руку в знак предложения.

Холодный ноябрьский воздух окутал меня через открытую дверцу машины. Ему принадлежала эта штука?

— Ты заплатил за это деньги? — спросила я с гримасой. — Возможно, ты захочешь потребовать возврата денег.

— Вытаскивай свою задницу из машины, Хемингуэй.

Он рассмеялся, его завораживающий взгляд пронзил меня до глубины души, и я почти соблазнила его вернуться в джип. Я могла придумать сотню других вещей, которые я бы предпочла делать, чем разгуливать по этому устрашающе выглядящему дому, и он был номером один. К моему несчастью, он не сдвинулся с места, просто продолжал стоять в ожидании.

Ладно, я не собиралась выкручиваться из этой ситуации.

Мой взгляд переместился с мрачного дома обратно на распятие, висевшее на зеркале заднего вида. Я протянула руку и расстегнула его.

— Что ты делаешь? — от изумления его губы растянулись в кривой ухмылке.

— Просто для пущей убедительности, — пробормотала я, дважды наматывая бусины на кулак.

Я не была богобоязненной женщиной, и нога моя не ступала в церковь с тех пор, как умерла Холли Джейн. Но папа верил во все это дерьмо, так что это должно было что-то значить. А распятие для Фредди Крюгера было как чеснок для вампира... верно?

— Знаешь, Иисус не собирается тебя спасать.

Я закатила на него глаза.

— Заткнись, Слим, — сказала я, принимая его руку и позволяя ему вытащить меня из джипа.

Он держал мою руку в своей, его пальцы обвились вокруг моих, а бедром проверил, закрыта ли дверь. Затем он повел меня к двери, погружаясь в устойчивый поток сознания. Он указал на то, что хотел бы улучшить во внешнем виде. Новые окна, отреставрировать дверь, пристроить крыльцо, совершенно новую грядку в саду.

Зловоние в доме представляло собой резкую комбинацию затхлого мускусного воздуха и... ну, мертвечины. Тем не менее, мне понравилось оживление на его лице, искрящееся размышление, загоревшееся в его глазах, когда он использовал фонарик, который достал из машины, как лазерную указку.

— Что бы ты здесь сделал? — спросила я, когда мы остановились в помещении, которое, как я могла только предположить, когда-то было кухней.

Дверцы шкафов свисали с петель, никакой бытовой техники не было, линолеум под ногами истерся. Пылинки танцевали в лунном свете, который лился через окна ослепительными белыми лучами, служившими нам единственным источником освещения, если не считать фонарика Шона.

— Под этим определенно есть лиственное дерево, — сказал он, пиная свободный край линолеума. — Мы поднимем это, а потом посмотрим, что можно спасти. Я позволил Пенелопе разработать планы для кухни, — признался он с нервным смешком. — Я ненавижу находиться здесь.

— Почему? Ты любишь готовить.

— Вот именно, — сказал он, пожимая плечами, на его лице отразилось сожаление. — Каждая кухня, в которую я вхожу — еще одно напоминание о том, чего я никогда не достигну.

При этих словах выражение моего лица исказилось.

— Но большинство людей каждый день готовят на кухне.

— Да, это довольно дерьмовое положение, в котором я оказался.

После его признания он выглядел смущенным.

— Наверное,