Измена: Любовница Носит Моё Лицо - Виктория Северина

Дом Безымянных за эти месяцы изменился сильнее, чем за предыдущие несколько лет. На первом этаже появились две новые полки для возвращённых историй, Эмир перестал ворчать каждый раз, когда приходилось носить коробки наверх, потому что однажды вспомнил женщину, которую считал случайной покойницей, и два дня после этого вообще ни с кем не разговаривал. Тара теперь забывала Лиану редко. Иногда могла утром спросить, когда та пришла, хотя видела её за ужином, но через несколько минут вспоминала сама и страшно злилась, если кто-нибудь пытался помочь. Роэн в таких случаях только ставил перед ней чай и ждал, пока память соберётся без чужих подсказок. Лиана делала то же. После всего, что с ними произошло, право человека вспоминать в собственном темпе стало почти бытовым правилом дома.

Имя Лианы теперь удерживалось в мире гораздо лучше, но прежней уверенности не вернулось. На улице её узнавали не все. Старые знакомые иногда смотрели долго, потом внезапно охали и называли по имени, а иногда вообще проходили мимо, пока кто-нибудь не напоминал. В семейных вещах тоже оставались странности: первый свадебный перстень снова отзывался на её руку, но только слабым теплом, старый ключ от дома на Речной улице узнал её сразу, а фамильная брошь матери дважды потускнела, прежде чем окончательно перестала тянуться к Селесте. Лиана больше не проверяла каждую мелочь. Если вещь вспоминала сегодня — хорошо. Если завтра — подождёт. Гораздо важнее оказалось, что люди могли снова связывать её лицо с именем, хотя само лицо так и не стало прежним.

Шрам возле виска остался. Левую скулу немного отпустило, когда часть внешней связи вернулась, но кожа всё равно была неровной, угол губ сохранял ту едва заметную насмешливость, которой раньше не существовало, а волосы на повреждённом участке росли реже. Голос стал сильнее и чище, чем после склада, но сохранил низкую хрипотцу. Иногда Лиана слышала в себе прежнюю интонацию и вздрагивала, особенно если произносила имя Адриана или смеялась, но чаще голос звучал уже иначе. Она перестала пытаться решить, хуже это или лучше. По утрам расчёсывала волосы перед зеркалом, иногда замечала шрам, иногда нет, и в самые обычные дни могла пройти мимо отражения, вообще не задержав взгляд. Именно это неожиданно оказалось одним из главных признаков того, что она действительно начала жить.

Адриану было труднее. Его память не разделилась на две ровные половины, которые можно было удобно подписать и убрать в разные ящики. Иногда он совершенно ясно помнил настоящую Лиану возле кровати во время болезни, помнил её руки, рукав, запах полыни, раздражённый голос после разбитого окна. Через несколько дней тот же эпизод мог всплыть с лицом Селесты, и тогда мальчик становился молчаливым до самого вечера. Хуже всего были воспоминания, в которых обе женщины существовали одновременно. В одном и том же зимнем утре он мог видеть лянинские руки и селестино молодое лицо, слышать старый голос матери и одновременно точно знать, что этот голос теперь принадлежит другой женщине. Первые недели он пытался исправлять себя, словно память была плохо написанным текстом, и каждый раз приходил к Лиане всё более измученным.

Однажды он появился у неё в Доме Безымянных после занятий и даже не снял плащ. На щеках оставался холодный румянец, волосы намокли от мелкого снега, а в руках он держал старую книгу о путешественнике, ту самую, которую когда-то читал возле дивана, пока мать болела.

— Сегодня опять была она, — сказал Адриан, стоя возле двери. Он не уточнил имя, но Лиана поняла сразу и только отложила бумаги, не предлагая пока садиться. — Я вспомнил тот день с книгой, но лицо было Селесты. И я знал, что это неправильно, а потом подумал, что, может, неправильно уже то, что я всё время пытаюсь выбрать правильную мать.

Лиана посмотрела на сына. За последние месяцы он немного вытянулся, стал ещё больше похож на Кассиана в движениях, но теперь это сходство уже не вызывало прежней боли.

— Ты снова себя ругал? — спросила она и указала на стул. Когда Адриан сел, Лиана подтянула к нему блюдо с орехами, потому что он всегда забывал есть после занятий и потом становился невыносимо раздражительным. — Только не говори, что нет. У тебя то же лицо, что в семь лет, когда ты разбил вазу и пытался три часа признаться.

Адриан усмехнулся, но сразу снова стал серьёзным.

— Иногда мне кажется, что я предаю тебя, — признался он. Пальцы легли на обложку книги и начали тереть стёртый угол, как всегда, когда мальчик нервничал. — Я знаю, что она не моя мать. Знаю, что воспоминания мне навязали. Но если в каком-то из них я люблю её, это чувство всё равно настоящее в тот момент.

Лиана почувствовала знакомую боль, однако за эти месяцы научилась не хвататься за неё первой. Слишком легко было сказать: забудь, откажись, это не твоё. Она сама уже знала, что человеческое чувство не становится простым только потому, что кто-то вмешался в его происхождение.

— Ты никого не предаёшь, — сказала Лиана и подвинула орехи ещё ближе, потому что Адриан так и не взял ни одного. — С тобой сделали то, на что ты не соглашался. Если твоя память любит Селесту в каком-то дне, это не значит, что ты выбрал её против меня. И не значит, что теперь обязан ненавидеть этот день, чтобы доказать любовь ко мне.

Адриан поднял глаза.

— Но она знала, что делает, — сказал он. В голосе появилась та взрослая жёсткость, которой в шестнадцать лет вообще не должно было быть столько. — К концу знала. Она сама мне сказала.

— Да.

Лиана не стала смягчать.

— И я не простила её.

Мальчик ждал.

— Но ты можешь помнить то хорошее, что чувствуешь рядом с ней, и при этом знать, что она сделала со мной, — продолжила Лиана. Она наклонилась и наконец сама положила орех ему в ладонь, после чего Адриан раздражённо посмотрел, но съел. — Люди не становятся предателями только потому, что в них одновременно помещаются две несовместимые вещи. Иногда это просто значит, что с ними случилось слишком много.

Адриан некоторое время жевал, потом тихо спросил:

— Ты говоришь про меня или про себя?

Лиана усмехнулась.

— Про обоих.

Он тоже улыбнулся. Через несколько минут уже рассказывал о новом преподавателе, который заикается каждый раз, когда злится, а потом забыл,