Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

— Ни капли.

Отлично просто. Орать на нее я не собираюсь, но раз она сама втянула его в это, он теперь возомнил себя экспертом. Еще одно правило в ее копилку.

— Знаешь, моя мать работала на твоих дедушку и бабушку? — вдруг выдает Даллас.

Может, и слышал когда-то. Меня это не волновало — в том или ином качестве на нас работали все.

Он неторопливо прохаживается по классу.

— Молодая, красивая женщина убирала их дом, пока твой отец — тот еще гребаный ублюдок — тоже жил там.

Я делаю глубокий вдох, прекрасно понимая, к чему идет дело. Тут и гадать не нужно.

Он продолжает:

— В один прекрасный день она попросила моего отца забрать ее, и больше она туда не возвращалась.

Я никогда не слышал, чтобы отец принуждал кого-то физически. Он прекрасно умеет пользоваться своей властью, принуждая людей делать то, что ему нужно, так искусно, что те искренне считают, будто у них был выбор. Он обожает это. Добровольно-принудительную капитуляцию.

— Должно быть, он знатно ее напугал, — добавляет Даллас.

Еще бы. Из памяти всплывает эпизод из детства: как отец заставлял горничную на коленях мыть его душевую кабину.

Он сам стоял внутри — голый, мастурбируя прямо над ней под шумом льющейся воды.

Даллас останавливается и в упор смотрит на меня тяжелым, твердым взглядом.

— Экстремальное богатство и неограниченная власть калечат людей, Каллум, — говорит он. — Когда тебе доступно абсолютно всё, притупляются любые чувства. Чтобы снова что-то почувствовать, ставки приходится постоянно повышать.

Я вздергиваю подбородок. Лекции мне не нужны.

— А когда это входит в привычку, — продолжает он, — ставки приходится повышать снова.

Он серьезно пытается прочесть мне лекцию о жизни, которую я прожил двадцать два года?

— Но ты ведь и сам это знаешь, верно? — говорит он так, будто читает мои мысли. — Ты знаешь, что такое болезнь. Особенно после того, что ты пытался сделать с Лив.

Я даже не замечал, что всё это время хмурился, пока лицо само не расслабляется. То, что я сделал...

То, что я сделал с Лив? Я ни капли не похож на отца.

Но прежде чем я успеваю огрызнуться, он начинает мерить кабинет шагами.

— Останови меня, если я не прав, — бросает он. — Твой отец видит, как растет Анна-Кэтрин, ему нравится то, что он видит, и он решает, что может получить всё, чего пожелает. — Он самоуверенно пожимает плечами. — А почему бы и нет, верно? У него уже бывали молодые девчонки. С чего бы ему не получить свою долю раньше остального Сент-Кармена? Он же здесь главный, черт возьми.

Я сжимаю челюсти так, что ноют зубы, а руки сами собой сжимаются в кулаки, пропитываясь злостью.

— Когда он вдоволь наигрался с ней в одиночку, — размышляет Даллас, — и насытился...

Во рту пересыхает, комок в горле становится слишком большим, чтобы сглотнуть. Я опускаю глаза и мотаю головой — скорее сам себе, чем ему.

— ...он привел ее в «Комнату Вулфа», так ведь? — продолжает он.

Нет. Я крепко зажмуриваюсь. Нет, нет, нет...

Я хватаю ученическую парту и с грохотом валю ее на пол. Проклятье.

Мне нужен Залив. Обладая такой властью, я смогу избавиться от них всех. От отца, от его дружков, от Далласа...

Я не могу говорить с ним об этом! Он использует это против меня.

Он делает шаг ко мне:

— Я бы не стал ее обижать.

Я резко поднимаю на него взгляд:

— Но ты бы забрал ее у меня.

Он сделает всё необходимое, особенно если в глубине души решит, что тем самым защищает ее.

Мою грудь пробивает дрожь. Он понятия не имеет, каково это. Что он сделал в тот единственный раз, когда кто-то плакал перед ним? Просто проигнорировал.

— Я говорил ей, — бормочу я. — Пытался сказать.

Я вспоминаю, как застал их в его кабинете. Она сидела у него на коленях, его рука — под ее юбкой. Она не улыбалась, но и не отворачивалась. Казалось, она боготворит его.

Я качаю головой:

— Она думала, что он любит ее. Думала, что его внимание — это весь мир. — Я отвожу взгляд, вспоминая это собственное ощущение, и шепчу: — Каждый просто хочет быть кому-то нужным.

— Сколько раз он приводил ее туда?

Я долго моргаю, снова опуская голову.

— Всего один, — говорю я, чувствуя, как горло снова набухает от слёз. — Но это было жутко.

В тот вечер София ушла туда и больше не вернулась. Она так и не смогла рассказать, что произошло, но мы узнали. Слухи с полей для гольфа просочились к девчонке, развозившей пиво, та рассказала сестре — горничной или кухарке в каком-то доме, — а та поделилась с хозяйкой, и пошло-поехало.

Ну, или как-то так.

Через несколько дней об этом знали все. Моя мачеха, которая не смогла защитить Софию от отца в самом начале, когда мы все стали замечать, что творится в нашем собственном доме, чуть не сбежала вместе с ребенком.

Чуть не сбежала.

Она быстро сообразила, что без должного ухода и помощи ей не справиться с травмой.

Даллас подходит ближе, останавливаясь в двух шагах передо мной:

— Он когда-нибудь заставлял тебя... делать что-то против воли?

С Софией?

Или...

Я приоткрываю рот и замираю в нерешительности. Меня об этом еще никто и никогда не спрашивал.

Вообще-то следовало бы. Вполне логично, что мальчиков можно использовать так же легко, как и девочек, но София не была дочерью моего отца по крови. А значит, ценилась меньше.

Я качаю головой:

— Нет.

— Но раз ты мужчина из Сент-Кармена, за всё нужно платить, верно?

Я просто смотрю на него. Мне не придется долго задерживаться в «Комнате Вулфа». Я отлично знаю, что делаю, и его помощь мне не нужна.

— В моем списке семь имен, — сообщаю я ему. — На это уйдет время,