Жестокое правление - Моника Кейн

я игнорировала. К скелетной команде в его пентхаусе. К драгоценностям, которые выглядели дорого, но казались дешевыми. К тому, как он внезапно стал одержим идеей сокращения расходов на все.

— Ничто из этого не доказывает, что Чен был в этом замешан. — Но мой голос звучит слабее, чем раньше, как будто я не так уверена... потому что в моей душе зародилось сомнение.

Его взгляд прожигает мой.

— Если бы Чен был на твоей стороне, ты бы сейчас была в Новой Зеландии с Кином. Подумай об этом. Он затягивал тебя с помощью выдуманных задержек в банке, задерживал твой побег, а теперь у него внезапно появились деньги на аппаратных кошельках. Несмотря на то, что он утверждает, что за ним следят, что он в опасности, он готов пересечь океан для личной встречи. — Он снова медленно протягивает руку, и на этот раз я не отстраняюсь, когда его пальцы касаются моих. — Хоуп, он что-то замышляет. У меня может и нет абсолютных доказательств, но я знаю, что что-то здесь не сходится.

Мое зрение затуманивается, слезы наворачиваются на глаза, и я, наконец, осознаю всю тяжесть этого откровения.

Чен, который качал меня на коленях, когда я была маленькой, который держал меня на похоронах моей матери и поддерживал моего отца, который был моей единственной постоянной связью с моей прежней жизнью, он лгал мне? Использовал меня? Потому что, если это правда, то я была всего лишь пешкой в игре всех остальных. Дядя, которому я доверяла, манипулировал мной, как и все остальные.

Павел нежно поглаживает мою щеку, его большой палец стирает слезу.

— Прости, что подставил тебя. Я ненавидел это делать, но нам нужно было узнать правду.

— Боже, моя жизнь так испорчена. — Я вытираю глаза, пытаясь осознать масштаб предательства. — Все, кому я доверяла, лгали мне. Саймон, Чен... Даже ты шпионил за мной.

Павел замирает, и на его лице мелькает что-то нечитаемое.

— Раз уж мы полностью честны, тебе нужно знать еще кое-что. Мы не убивали твоего отца.

Воздух вырывается из моих легких, и я могу только моргнуть в ответ.

— Да, мы совершили налет на комплекс. Да, мы убили его людей, но мы планировали взять Лая Кинга живым. — Павел сжимает руки, лежащие на коленях. — Когда Максим добрался до его офиса, твой отец уже был мертв. Он покончил с собой.

— Нет, — шепчу я, чувствуя, как холодный камень оседает в желудке. — Саймон видел, как ты его убил. Он описал...

Слова замирают в горле, когда до меня доходит. Это была еще одна ложь?

Павел не отрывает от меня взгляда.

— Мне нет смысла лгать тебе. Версия Саймона не сходится. Если он видел, как мы убили твоего отца, как он остался жив? Мы сожгли виллу вскоре после этого.

— Он сбежал так же, как и я, через туннели.

Павел качает головой.

— Мы не убивали твоего отца. Это правда, Хоуп.

Я прижимаю пальцы к вискам, пытаясь осознать эту лавину откровений. Где-то в глубине души я всегда знала, что в истории Саймона есть нестыковки. Всегда были детали, которые не совсем сходились, несоответствия, которые я отбрасывала. Но теперь... я больше не знаю, что реально, а что нет.

Я резко встаю, чуть не опрокинув стул.

— Мне нужно побыть одной, чтобы все это переварить... подальше от тебя.

Но правда уже укоренилась, распространяясь по моему организму, как яд. Все, что я думала, что знала о смерти отца, о том, кому я могу доверять, о своей жизни — все это было построено на лжи.

Павел стоит совершенно неподвижно, но я вижу борьбу в его глазах и то, как ему тяжело держать дистанцию.

— Прости, angel moy. Мы здесь не хорошие парни. Твой отец покончил с собой из-за нас, но ты заслуживаешь знать, как все было на самом деле.

Стены сжимаются. Я не могу дышать, не могу думать. Офис Павла кажется мне клеткой, и я поворачиваюсь и убегаю, пока не развалилась на части.

43

Павел

Мастихин с дикими движениями скользит по холсту, оставляя следы темно-синего и угольного цвета, которые отражают бурю внутри меня. Краска покрывает мои руки и предплечья, брызгает на обнаженную грудь и пояс джинсов, но мне плевать на беспорядок.

Так я изливаю свою душу. Так я справляюсь с тяжестью того, что я только что сделал с женщиной, которую люблю.

На покрытом краской столе стоит наполовину пустая бутылка виски. Янтарная жидкость не смогла притупить острые края моей вины. Прошло три часа с тех пор, как Хоуп убежала из моего офиса, и я до сих пор вижу тот момент, когда ее мир рухнул.

В своем офисе я должен был стать кем-то другим, боссом Синдиката, а не мужчиной, который ее любит. Она заслуживала правду, всю правду, независимо от того, насколько это разрушило нас обоих.

Но, черт, это не делает боль меньше.

Кисть движется бездумно, создавая абстрактные штрихи на холсте, которые одновременно ничего не значат и значат все.

Я так сильно ее люблю, что это похоже на физическую боль, но мы не можем двигаться дальше, пока она не узнает всю ужасную правду о Саймоне, Чене и даже о своем отце.

Мой кулак ударяется о стену, прежде чем я успеваю остановиться, оставляя воронку в гипсокартоне и кровь на костяшках пальцев. Боль приятна; это то, что я заслуживаю за то, что заставил Хоуп посмотреть на меня с таким выражением абсолютного предательства.

Я снова беру виски и делаю долгий глоток, который жжет меня до самого дна. К этому моменту алкоголь должен был бы ошеломить меня, сгладить острые углы. Вместо этого он делает все эмоции более острыми, более непосредственными.

Мягкий щелчок открывающейся и закрывающейся двери студии едва уловим в моем саморазрушении. Вероятно, это Ярик, пришедший проверить, как я, услышав грохот мольберта. Или Роман, который, кажется, обладает шестым чувством, когда я не хочу, чтобы он был рядом.

— Я не хочу это слышать, — бормочу я, не поворачиваясь, а глядя в окно на тьму за ним.

Ответа нет, но когда я, наконец, оглядываюсь через плечо, у двери стоят не Ярик и не Роман.

Это Хоуп.

Она выглядит уставшей. Ее глаза покраснели, а волосы растрепаны. Но она здесь, в моей студии, и смотрит на меня с чем-то, что не похоже на ожидаемую мной ненависть.

Я замираю, не смея пошевелиться, заговорить или даже дышать слишком громко. Я не знаю, что она скажет, и я боюсь, что это будет