Арахнид - И. В. Офелия

– тонкая, почти невесомая ткань, прильнувшая к разгоряченной коже. Сущий пустяк, но я в который раз осознал: мне выпала редкая удача заглянуть за непроницаемый фасад Алины – и в одежде, и в самом складе ее существа.

Я сел рядом с ней, укутывая ее одним из одеял.

Сейчас наша ситуация была особенно хрупкой. Неверное движение – и она снова отдалится.

– Позволь я сменю повязки. – Я опустился перед ней на колени.

Приподняв юбку, я взял ее ногу, стянул ботинки и осторожно снял шерстяные чулки. Медленно размотал бинты. Нога была чувствительной, кожа вокруг раны порозовела. Укус почти зажил. Должно быть, Эдит использовала одну из настоек, приготовленных из жертв, чтобы ускорить процесс. Как ни жестока была их миссия, она имела свое преимущество.

– Думаю, сегодня можно оставить подышать. – Я провел ладонями по коже Алины, ощупывая каждый шрам.

– Услуга за услугу, – сказала она, глядя на меня сверху вниз.

– О? У тебя еще есть силы на игры?

Она пожала плечами, теребя ворсинки на одеяле.

– Я думала, ты хотел начать сначала. Есть вещи, которых я не знаю, и это меня беспокоит.

Я кивнул и сел рядом.

– Иногда нужно смириться с тем, что знать всего невозможно.

– Не умничай. – Она ущипнула меня за руку. – Я о тебе.

– Я загадка, что тут скажешь?

– Сайлас.

Я повернул голову, взглянув на нее. Честно говоря, выглядела она неважно, но я не стал бы ей этого говорить. Бледность кожи делала глаза чуть красноватыми по краям – они лихорадочно блестели. Это напомнило мне, какой она была раньше: хрупкой и болезненной.

– Почему ты избегаешь разговоров об отце?

– Не понимаю, о чем ты. Я уже рассказал тебе о нем.

– Да, ты назвал мне фамилию – и ни единой детали сверх того. – Она пренебрежительно махнула рукой. – Ты не помог мне тогда, поскольку что-то утаивал. И несмотря на твои оправдания, я так и не поняла, почему из всех людей именно мне выпала доля страданий.

– Я не считал эту информацию важной. – Я глубоко вздохнул, уставившись на огонь, словно мог заставить его гореть ярче.

– Мой отец, – начала Алина, сцепив руки на коленях, – мой отец не был ни плохим, ни хорошим человеком, но он был почтенным и честным, а большего и желать нельзя. Равнодушный родитель растит детей с несгибаемой волей и железным чувством собственного достоинства. – Она покачала головой и рассмеялась. – По крайней мере, он так говорил. Со студентами он был ненамного добрее, хотя, если честно, с ними он проводил больше времени, чем со мной.

– Он был профессором, ты говорила.

– Отличным наставником – только не для дочери. – Она пожала плечами.

– Тогда почему ты плакала о нем, когда убила?

– Потому что во мне все еще теплилась надежда, что однажды он посмотрит на меня так же, как на Исаака.

Она принялась теребить кожу вокруг ногтей, и я потянулся, чтобы взять ее за руки, утешить, но Алина отдернула ладони.

– Никакой ум и никакие академические успехи не затмили бы того факта, что я убила мать при рождении, и весьма жестоко, что я так на нее похожа.

Наступило долгое молчание – я чувствовал, что Алина на грани. Воздух вокруг нее отдавал солью готовых пролиться слез.

Я вытянул ноги, откинувшись на руки.

– Я единственный сын человека, который считает, будто мир у него в кармане, – усмехнулся я. – В детстве и сам так думал. Верил, что следующим, для кого мир запляшет, буду я.

Алина взглянула на меня так, будто я просто потакаю ей.

– Разве не все мы считаем, что власть родителей перейдет к нам?

Я покачал головой.

– Разница в понимании того, что не все, что нам оставляют в наследство, принадлежит нам по праву.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты спрашивала, почему я не помог тебе тогда. – Я склонил голову набок. – Мы с отцом зашли в тупик много лет назад – и у меня не получалось из него выбраться. Все, что он создал, построено на чужих костях. Он ждал, что я продолжу его дело, но я не мог. А силы были неравны – стоило ему дать знак, и меня бы растерзали.

– А потом появился мой яд…

– Ты даже не представляешь, что совершила… нечто, считавшееся невозможным, – перебил я жестко. – Мы сами состоим из яда. А ты покалечила одного из нас так, что он не смог исцелиться. Такого мы никогда не видели.

– Это вышло случайно…

– Не надо, – усмехнулся я. – Ты сравняла счет. Давно пора было кому-то нас осадить.

– Из-за чего вы поссорились с отцом?

– Я устал терять людей, когда единственным объяснением было – «так уж вышло». Меня учили: иметь все – эгоистично, нужны жертвы. Стремиться к тому, чего хочешь ты, или менять то, что тебе предназначили, – значит предать себя и свой долг перед семьей.

– Это то, что ты сейчас делаешь? – тихо спросила она. Наши руки лежали рядом на кровати. Алина вытянула мизинец и коснулась моего. – Ты предаешь себя, Сайлас?

– Я не… – От покалывания ее пальца, скользнувшего по моей руке, меня будто током ударило. – Я больше не хочу причинять боль людям.

– И что же за озарение привело тебя к подобному выводу? – поддразнила она.

– Отец называл это неизбежным злом. – Я покосился на наши переплетенные пальцы. – Но, если неизбежное зло – плата за наследие, может, и наследие это не стоило называть своим?

– Что за наследие?

– Гнездо. – Я замолчал, не желая продолжать.

– Кажется, в Существе наконец-то пробудилось сострадание, – прошептала Алина, кладя голову мне на плечо и теребя край рукава.

– Боюсь, даже слишком.

– Сострадание – это сила. Чтобы познать врага, нужно уметь чувствовать.

– Не знаю, сколько еще смогу сострадать отцу.

– Ты хочешь сказать, что бросил семью ради меня?

– Я бросил их как минимум десять лет назад, и это давно назревало. Но надо было раньше.

– Насколько раньше?

– Настолько, чтобы, может быть, оказаться достойным тебя, когда мы встретились.

Алина застыла, взгляд был отсутствующим. Перестала теребить мой рукав, и челюсть ее, прижатая к моему плечу, напряглась, но она не отстранилась.

Я сказал что-то не то? Сделал что-то не так?

Если бы только ее можно было прочесть, как те книги, над которыми она зависает.

– Ты чего молчишь?

– Устала. Долгие были дни, – прошептала она.

– Тогда отдыхай, завтра снова в путь.

Я встал, расправил одеяло и взял второе. Меня накрыла волна головокружения, желудок свело. Я оперся о спинку кровати, чтобы устоять.

Ее запах был сильным – и дело не в крови на повязках. Снаружи мороз помогал